Развод с магнатом: наследница теневой империи

Она не помнила, как добралась до кабинета.

В руке — папка с документами. Белая, плотная, с золотым тиснением. Конверт для важных бумаг. Для тех, что меняют жизнь. Таисия купила её вчера в маленьком магазинчике на набережной. Продавщица спросила: «Для радостного события или печального?» Таисия не ответила. Она сама не знала.

Она остановилась перед дверью. Массивная, из тёмного дуба. С блестящей латунной ручкой, которую она начищала каждую субботу. Дурацкая привычка — ухаживать за домом, который никогда не станет её домом. Она тёрла эту ручку до зеркального блеска, представляя, что однажды он придёт, возьмётся за неё и подумает: «Как чисто». Он никогда не думал. Он вообще не замечал таких вещей.

Она постучала.

— Войдите.

Голос Дмитрия. Холодный. Равнодушный. Таким он был всегда. Таким он будет и сейчас. Даже если земля перевернётся, даже если рухнут небеса, его голос останется ледяным.

Таисия толкнула дверь.

Кабинет. Кожаные кресла цвета виски. Стол из чёрного стекла — на нём ни пылинки, ни лишнего листа. Только ноутбук, телефон и стакан с водой. Идеальный порядок человека, который контролирует всё. Кроме собственной жизни. Кроме собственной жены.

На стенах — дипломы, награды, фотографии с партнёрами. Ни одной с ней. Даже на свадебном фото, которое стояло в гостиной, она была лишь тенью на втором плане. Белое платье, белая улыбка, белый шум в голове.

Дмитрий сидел за столом. Белая рубашка, рукава закатаны до локтя. Тёмные волосы чуть растрёпаны — он провёл рукой по голове, устал. Но не настолько, чтобы заметить её. Она стояла в двух метрах, а он смотрел в монитор, перебирал клавиши, жил своей жизнью — той, куда ей не было входа.

— Что принесла?

Он даже не поднял головы. Просто спросил, как спрашивают официанта в ресторане: «Что будете заказывать?»

Таисия положила папку на край стола. Белый конверт на чёрном стекле — контраст, который резал глаз.

— Бумаги на развод.

Его пальцы замерли над клавиатурой. На секунду. Меньше, чем удар сердца. Потом он всё же поднял взгляд. Серые глаза — холодные, как зимнее небо над Вершинском. В них не было удивления. Не было боли. Только лёгкое раздражение, как от мухи, которая жужжит слишком громко и не хочет улетать.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Он откинулся в кресле. Кожа скрипнула под его весом. Он сложил руки на груди — жест закрытый, защитный. Рассматривал её так, будто видел впервые. Или будто проверял, не шутит ли она. Может, ждал, что она улыбнётся и скажет: «Это просто глупая шутка, Дима. Прости».

Она не улыбнулась.

— Послушай, — сказал он. — Я понимаю, ты обижена. Но это пройдёт. Возвращайся домой, и мы забудем.

Домой. Он сказал «домой». Слово, которое ничего не значило для него. И всё значило для неё. Для неё домом была та кухня, где она ела одна. Та спальня, где она просыпалась одна. Та жизнь, где она была одна — даже когда он сидел напротив за ужином.

— Я не обижена, — ответила она тихо. — Я устала.

— Устала? — его бровь поползла вверх. Скептически. Насмешливо. — От чего? Ты ничего не делала.

Ничего не делала. Три года она стирала его рубашки, гладила их, развешивала в шкафу по цветам. Три года она готовила ужины, которые он не ел. Три года она улыбалась его партнёрам, терпела его мать, молчала, когда хотелось кричать. Ничего не делала.

Таисия молчала. Смотрела на него. На его идеально выбритый подбородок. На его губы, которые никогда не произносили её имя с теплом. На его глаза, которые скользили сквозь неё, как сквозь пустое место. Она была для него стеклом — прозрачной, незаметной, бесполезной.

Она хотела сказать. Хотела крикнуть. Хотела спросить: «Ты хоть раз за три года видел, как я плачу? Ты хоть раз спросил, что у меня болит? Ты хоть раз заметил, что я исчезаю по кусочкам каждый день?»

Но не сказала.

Потому что он не услышит. Потому что ему всё равно. Потому что слова, обращённые к стене, имеют смысл только если стена может ответить.

Вместо этого она просто смотрела.

И в её взгляде не было боли. Только пустота. Такая же, как в этой комнате. Как в этом доме. Как в их браке.

Дверь кабинета открылась без стука.

Варвара вошла, как к себе домой. Легко. Уверенно. Без приглашения. Без очереди. Она всегда входила так — будто мир принадлежал ей, а все остальные были лишь статистами в её спектакле.

На ней было платье цвета шампань — то самое, в котором она была на прошлой неделе на благотворительном вечере. Волосы распущены, на губах улыбка. Улыбка женщины, которая знает, что красива, и знает, как пользоваться этой красотой.

— Дим, ты обещал пообедать со мной, — пропела она, даже не взглянув на Тасю.

Потом заметила. Остановилась. Её глаза скользнули по Тасе — быстрая оценка, без интереса. Соперница? Нет. Соперниц не оценивают. Их игнорируют.

— О, Тася. Ты здесь? Не помешала?

Она не помешала. Она всегда была здесь. Всегда между ними. Всегда рядом с ним. Варя умела появляться в нужный момент, говорить нужные слова, касаться нужным образом. Это был талант. Или расчёт. Или и то и другое.

Варя подошла к столу. Села на край — совсем близко к Дмитрию. Её рука коснулась его плеча. Жест, отточенный годами. Естественный. Как будто она имела на это право. Как будто Таисии не было в комнате.

Таисия смотрела на них.

Дмитрий не отодвинулся. Не сказал «отойди». Даже не поморщился. Плечо под её рукой оставалось расслабленным. Он привык. Он не видел в этом ничего двусмысленного. Для него Варя была «просто подругой». «Просто сестрой». «Просто той, кто всегда рядом».

Таисия когда-то тоже была «просто». Просто женой. Просто удобством. Просто мебелью.

— Нисколько, — ответила Таисия спокойно.

Она достала из папки фотографию. Ту самую. Белая кровать, светлые волосы на подушке, его спина, её улыбка. Победная улыбка. Улыбка, которая говорила: «Смотри, что у меня есть. А у тебя — нет».

Она положила её поверх документов.

— Можете больше не скрываться.

Дмитрий посмотрел на фото. Его лицо не изменилось. Ни тени стыда. Ни тени смущения. Только лёгкое недоумение — как будто он не понимал, почему это вообще важно. Как будто она показывала ему чек из супермаркета, а не доказательство его равнодушия.

— Это не то, что ты думаешь, — сказал он.

— Мне всё равно.

Таисия развернулась. Пошла к двери. Каблуки цокали по паркету — мерный, спокойный ритм. Ни спешки. Ни паники.

— Тася, — голос Дмитрия. — Это не то, что ты думаешь.

Она не обернулась. Открыла дверь, вышла в коридор.

— Тася!

Она пошла быстрее. Не бегом, но уже не шагом. В ушах шумело. Рука сжимала пустую папку — документы остались на его столе.

Она почти дошла до лестницы, когда услышала шаги сзади. Быстрые. Чёткие. Она не обернулась — зачем?

— Тася, остановись.

Она остановилась. Не потому, что он сказал. Просто ноги отказались идти дальше.

Дмитрий подошёл. Встал перед ней. В его руке была папка — та самая, белая, с золотым тиснением.

— Ты серьёзно? — спросил он. — Ты не можешь просто так уйти.

— Могу.

— У тебя нет денег, нет работы, нет...

— У меня есть я, — перебила она тихо. — Этого достаточно.

Он смотрел на неё. Впервые за три года — впервые! — в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на... неуверенность?

— Хорошо, — сказал он. — Я подпишу.

Он открыл папку, взял ручку из внутреннего кармана пиджака. Подписал. Быстро. Не читая. Там, где стояли крестики.

Потом протянул ей один экземпляр.

— Твоё.

Таисия взяла. Бумаги были тёплыми — он держал их в руках.

— Секретарь переведёт тебе деньги, — добавил он. — На ту же карту.

— Не нужно.

— Тася...

— Я не взяла твои деньги в браке. Не возьму и сейчас.

Она развернулась и пошла к лестнице. На этот раз он не окликнул её.

Внизу, у выхода, она на секунду задержалась. Обернулась. Наверху, у перил второго этажа, стоял Дмитрий. Смотрел на неё сверху вниз.

Она подняла голову, встретила его взгляд. Серые глаза — холодные, как всегда. Но она уже не верила этому холоду.

Таисия вышла на улицу. Дождь всё шёл. Она подняла воротник и пошла к воротам, чувствуя спиной его взгляд.

Только когда она завернула за угол, он исчез из виду.

Она не знала, что он всё ещё стоял у окна, когда её силуэт растаял в сером утреннем тумане. И не хотела знать.