Триумфальное возвращение отвергнутого заключенного

Аделина подошла к Эскалейду. Она схватилась за тяжелую хромированную ручку задней двери и потянула. От усилия в плечевом суставе что-то щелкнуло.

Богдан моргнул, застигнутый врасплох ее внезапным маневром. Он не ожидал, что она добровольно сядет в его машину после той сцены, которую только что устроила. Он быстро овладел собой, развернулся на каблуках и зашагал к водительской двери.

Григорий застыл на гравийной обочине. Он смотрел в спину уходящей Аделине. Мрачная, уродливая вспышка уязвленной гордости и раздражения исказила его красивые черты. Он быстро вернул лицу выражение вежливой озабоченности, прежде чем кто-либо успел что-то заметить.

Аделина вцепилась в край кожаного сиденья. Она подалась верхней частью тела в салон. Наклонившись, она обеими руками схватила свое онемевшее правое бедро и буквально втащила искалеченную ногу внутрь. От одного только этого усилия у нее на лбу выступил холодный пот.

Она захлопнула дверь. Тяжелый глухой удар запечатал салон, полностью скрыв лицемерное лицо Григория за тонированным пуленепробиваемым стеклом.

Богдан сел на водительское место. Он нажал кнопку зажигания. Двигатель взревел, оживая. Он поправил зеркало заднего вида, и его взгляд встретился с отражением Аделины.

— Рад видеть, что у тебя осталась хоть капля самосознания, — усмехнулся Богдан, включая передачу.

Аделина не отреагировала на оскорбление. Она вжалась спиной в дверную панель, свернувшись в самом дальнем и темном углу просторного заднего сиденья. Она была похожа на загнанного в угол зверя, готового к нападению.

В салоне было душно. Кондиционер непрерывным потоком обдувал ее лицо дорогим, сделанным на заказ ароматом кедра и ванили.

Взгляд Аделины заметался по роскошному салону. Он зацепился за груду вещей, небрежно брошенных на среднее сиденье.

Там был шелковый шарф Гермес. Три тяжелых фирменных пакета Булгари. А сверху на этой груде неустойчиво примостилась лимитированная сумочка Шанель из овечьей кожи.

На подарочной бирке, прикрепленной к одному из пакетов, изящным каллиграфическим почерком было выведено имя «Эмма Демидова». Это была кричащая неоновая вывеска, вопиющая о том, кто в семье настоящая принцесса.

Богдан заметил, куда она смотрит. Его челюсти сжались.

— Не трогай вещи Эммы. Твои грязные руки испортят кожу, — предупредил он, его голос был резким и покровительственным.

Аделина резко отвернулась. Она смотрела не из зависти. Яркие, сочные цвета дизайнерских пакетов причиняли ее глазам физическую боль. Пять лет весь ее мир состоял из бетонно-серого, ржаво-коричневого и кроваво-красного.

Ее дыхание внезапно сбилось. Воздух в салоне казался слишком густым, чтобы его вдохнуть. Мягкие кожаные сиденья, казалось, сжимались вокруг нее.

Жестокий приступ клаустрофобии ударил ей в грудь.

Она зажмурилась. Запах кедрового парфюма исчез. Его мгновенно сменил резкий, едкий смрад промышленной хлорки и нечистот.

Она была уже не в роскошном внедорожнике. Она снова оказалась в прачечной без окон в тюрьме, в свой первый месяц. Там не было камер видеонаблюдения.

Она почувствовала, как грубое, пропитанное хлоркой полотенце грубо заталкивают ей в рот, заглушая крики. Она почувствовала тяжелый, холодный вес железной трубы, рассекающей влажный воздух. Она услышала влажный, тошнотворный хруст собственной бедренной кости, ломающейся пополам.

Тело Аделины начало дрожать. Все началось с легкой дрожи в пальцах и быстро переросло в сильную, неконтролируемую дрожь. Она впилась зубами в тыльную сторону ладони, вонзая их в собственную плоть, чтобы удержать в горле фантомные крики.

Богдан взглянул в зеркало заднего вида. Он увидел, как она бьется в конвульсиях в углу. Он громко и раздраженно вздохнул.

— Какого черта с тобой опять не так? Ты что, всерьез устраиваешь представление, чтобы вызвать у меня сочувствие? — усмехнулся Богдан. — Оставь свои актерские штучки. В суде это не сработало, и сейчас тоже не сработает.

Неприкрытая жестокость его слов подействовала на нее как ведро ледяной воды.

Воспоминание рассыпалось вдребезги. Аделина судорожно глотнула воздух, ее легкие болезненно расширились. Она медленно опустила руку ото рта. Глубокие следы от зубов в форме полумесяца медленно кровоточили на ее коже.

Она открыла глаза. Ужас исчез. Вернулась леденящая, мертвая пустота, сковавшая ее зрачки слоем зимнего льда.

В аду тюрьмы она усвоила главное правило выживания. Слезы, дрожь и слабость лишь провоцируют хищников бить тебя еще сильнее.

Она заставила себя выпрямить спину. Она осторожно подняла правую ногу и засунула ее за левую лодыжку, скрывая уродство от взгляда Богдана. Она скрестила руки на груди, глядя ему в затылок с абсолютной, смертельной настороженностью.

Богдан поймал ее взгляд в зеркале. От напряженности ее защитной позы у него по коже побежали мурашки. Он почувствовал внезапное, иррациональное желание оправдаться, что только еще больше его разозлило.

— Я тебя сразу предупреждаю, — прорычал Богдан, его костяшки пальцев побелели на руле. — Сегодня вечером семья устраивает в твою честь ужин по случаю возвращения домой. Там будут все важные люди Москвы. Так что веди себя прилично и не испорти вечер.

Аделина услышала слова «ужин по случаю возвращения домой».

Уголок ее потрескавшегося рта дернулся вверх. Медленная, невероятно мрачная улыбка появилась на ее губах. Это было самое ужасающее выражение лица, которое Богдан когда-либо видел.

Она повернула голову, чтобы посмотреть в окно. Деревья смазывались за стеклом. Ее бледное, изможденное отражение смотрело на нее в ответ.

Грандиозный, пышный ужин для опозоренной, осужденной дочери-преступницы, с которой они не разговаривали пять лет? Это была смехотворная, абсурдная ложь.

Она знала методичку семьи Демидовых. Этот ужин был ловушкой. Это была сцена, идеально подготовленная для того, чтобы унизить ее, выставить на всеобщее обозрение и напомнить ей о ее месте у параши.

Пальцы Аделины опустились ей на колени. Она нежно погладила грубую ткань своей сумки. Глубоко в подкладке был спрятан единственный рычаг давления, который ей удалось выковать кровью и потом за последние пять лет.

Она сделала медленный, размеренный вдох. Она заперла свою травму в стальной ящик в своем сознании. Ее взгляд заострился, превратившись в холодные, расчетливые лезвия палача. Она была готова к бойне.