Триумфальное возвращение отвергнутого заключенного

Тяжёлые металлические ворота женской исправительной колонии в Подмосковье распахнулись. Оглушительный механический скрежет, резкий звук трущегося железа о железо, отдавался в зубах Аделины Демидовой.

Пронизывающий ветер ранней осени пронёсся по пустынной зоне высадки. Он принёс с собой привкус пыли и дизельного выхлопа. Аделина на секунду зажмурилась, её зрачки горели, пытаясь привыкнуть к слепящему свету полуденного солнца.

Она плотнее запахнула на груди тонкую ткань своей выцветшей серой толстовки. Это была единственная гражданская одежда, которую ей выдали охранники. Ткань совершенно не защищала от холода, впивавшегося в её ключицы.

Аделина сделала первый шаг за бетонный порог.

Острая, словно электрический разряд, боль пронзила её правое бедро. Дыхание застряло в горле. Она перенесла вес на левую ногу, её тело перекосилось, и она заметно, уродливо захромала, лишь бы не рухнуть на асфальт.

Она посмотрела на свои руки. Костяшки пальцев побелели, когда она сжимала потрёпанные лямки избитой чёрной брезентовой сумки. В ней хранились пять лет её жизни. Зубная щётка. Кусок дешёвого мыла. Несколько листков бумаги. Больше ничего.

Новенький чёрный Кадиллак Эскалейд стоял припаркованный прямо в центре погрузочной зоны. Это была массивная, агрессивная машина, которая выглядела совершенно неуместно на фоне колючей проволоки и сторожевых вышек.

Тёмное тонированное стекло со стороны водителя с жужжанием опустилось.

Богдан Демидов опёрся рукой о дверную раму. Его волосы были уложены с абсолютным совершенством. Челюсти были сжаты в жёсткую линию элитарного высокомерия. Его холодные и расчётливые глаза осмотрели Аделину с головы до ног.

Он посмотрел на её дешёвую, мешковатую толстовку. Он посмотрел на её искалеченную правую ногу. На его лице промелькнуло чистое, неприкрытое отвращение.

Богдан ударил ладонью по центру руля. Взревел клаксон. Внезапный, пронзительный звук спугнул стаю ворон с ограждения по периметру.

— Садись в машину. Неужели ты нас недостаточно опозорила?

Богдан бросил слова из окна. Его тон сочился снисхождением — таким голосом бросают монету бродячей собаке.

Он не глушил двигатель. Он ожидал, что Аделина поступит так же, как и всегда пять лет назад. Он ожидал, что её глаза наполнятся слезами. Он ожидал, что она жалко, заискивающе улыбнётся и, ковыляя, подбежит к нему, отчаянно желая получить хоть крупицу его внимания.

Аделина остановилась.

Она стояла в десяти ярдах от «Эскалейда». Она не плакала. Она не улыбалась. Она просто смотрела на него.

На первый взгляд её глаза казались совершенно мёртвыми. Два пустых, тёмных провала. На поверхности не было и тени обиды, но под этой абсолютной, леденящей пустотой скрывалась подавленная, ледяная усталость, которую она даже не удосужилась выплеснуть наружу. Из-за этого она походила на марионетку-труп.

Богдан почувствовал, как в животе у него образовался странный, холодный узел. Его пальцы бессознательно крепче сжали кожаный руль.

Он нахмурился, его раздражение вспыхнуло, чтобы скрыть внезапное беспокойство.

— Я сказал, иди сюда, немедленно, — повысил голос Богдан, рявкнув приказ. Ему нужно было почувствовать контроль, к которому он привык.

Аделина не двинулась к нему. Она медленно подняла левую руку. Взяла потрёпанную лямку брезентовой сумки и намеренно обмотала её вокруг правого запястья. Грубая ткань тёрлась о толстые, рваные шрамы, покрывавшие её кожу.

Она повернула голову. Её взгляд скользнул мимо внедорожника за сто тысяч долларов. Он остановился на ржавом знаке остановки междугороднего автобуса в конце грунтовой дороги.

Богдан смотрел, как она его игнорирует. Горячая волна ярости обожгла ему затылок.

Он толкнул тяжёлую дверь машины и вышел. Его длинные ноги вмиг преодолели расстояние между ними. Подошвы его сшитых на заказ итальянских кожаных туфель громко захрустели по гравию. Он принёс с собой удушающую волну дорогого одеколона и устрашения.

— Прекрати эти жалкие игры в недотрогу. Семья и так проявила щедрость, послав меня забрать тебя, — усмехнулся Богдан, нависая над ней.

Аделина наконец подняла голову, чтобы посмотреть на него. Её обветренные губы слегка приоткрылись. Кожа треснула, и в уголке рта выступила крошечная капелька крови.

Она не произнесла ни единого слога.

Она потащила вперёд свою искалеченную правую ногу. Её движения были мучительно медленными, но траектория — абсолютной. Она шагнула в сторону, полностью обойдя внушительную фигуру Богдана.

Когда она прошла мимо его плеча, Богдан вдохнул. Запах ударил ему в нос мгновенно. Тошнотворная смесь промышленной хлорки, дешёвого щелочного мыла и застарелого пота.

Он инстинктивно отшатнулся на полшага назад, его нос сморщился от отвращения.

Он смотрел ей в спину, пока она хромала прочь. Её правое плечо тяжело опускалось с каждым шагом. Он смотрел на неё, как на инопланетное существо, которое не мог постичь.

— Стой, где стоишь! Хочешь, чтобы папарацци засняли, как старшая дочь семьи Демидовых втискивается в грязный общественный автобус? — прорычал Богдан ей в спину.

Аделина не сбавила шага. Чёрная брезентовая сумка ритмично хлопала по её здоровому колену.

Огромный, ржавый междугородний автобус со стоном подъехал к обочине. Из его выхлопной трубы вырвалось густое облако чёрного дыма, полностью скрыв автобусную остановку и заслонив Аделину от взгляда Богдана.

Богдан дёрнул свой шёлковый галстук. Узел, казалось, душил его. Он не мог позволить ей сесть в этот автобус. Если репортёр сделает её фото в виде бродяги, это станет пиар-кошмаром и катастрофой для цен на акции семьи.

Он ринулся вперёд сквозь дым.

Он протянул руку и схватил Аделину за плечо. Его пальцы крепко сжались. Её рука была поразительно тонкой, кость под его хваткой казалась такой хрупкой, что могла сломаться. Он рванул её назад, пытаясь силой оттащить к «Эскалейду».

Аделина потеряла равновесие. Больная нога подкосилась. Она сильно пошатнулась, едва не ударившись плечом о землю.

Она резко обернулась.

Взгляд её глаз ударил Богдана, как физический удар. Это был взгляд такой чистой, концентрированной злобы и ледяного намерения, что у него полностью перехватило дыхание. Богдан мгновенно замер, его мышцы сковало прямо посреди дороги.