Поздно для раскаяния: Её новая жизнь

Свет в больнице был слишком ярким, отчего пульсирующая боль в голове только усилилась. Врач наложил мне три шва на кожу головы и диагностировал лёгкое сотрясение мозга. Он велел мне отдыхать.

Я вышла из приёмного покоя, прижимая руку к повязке на голове. Когда я вышла на прохладный ночной воздух, я увидела их.

Константин стоял у своей машины, заботливо обнимая Каролину Макееву. Её лицо было спрятано у него на груди, а плечи подрагивали от тихих рыданий.

— Мне так жаль, Константин, — плакала она, её голос звучал приглушённо. — Мне не следовало уходить. Я просто испугалась. Я не знала, как с этим справиться. Но я никогда не переставала тебя любить.

Это была ложь. Красивая, искусно сочинённая ложь. За эти годы я видела её на вечеринках, смеющуюся и выпивающую с другими мужчинами, и она ни разу не спросила о состоянии Константина.

Константин лишь крепче обнял её. — Всё в порядке, Каролина. Это в прошлом.

Тут он увидел меня. В его взгляде на мгновение промелькнуло что-то — может быть, вина, — но тут же исчезло.

— Ариадна, — сказал он напряжённым голосом. — Ты в порядке?

— Я в порядке, — ответила я ровным, пустым голосом.

Каролина выглянула из-за его плеча. — Ох, Ариадна, мне так жаль. Надеюсь, ты не злишься. У нас с Константином… у нас долгая история. — Она посмотрела на него широко раскрытыми, невинными глазами. — Он сказал мне, что вы просто друзья. Я бы не хотела мешать… ничему.

Константин не поправил её. Он не стал защищать те три года, что я ему отдала. Он просто стоял молча, всё ещё обнимая женщину, которая его бросила.

Губы Каролины изогнулись в торжествующей улыбке, которую видела только я.

Я издала короткий, горький смешок. Звук, казалось, исходил от кого-то другого.

— Не волнуйся, — сказала я, глядя прямо на Константина. — Обо мне можешь совсем не беспокоиться.

Я развернулась и ушла, не оглядываясь.

На следующее утро я пошла в администрацию больницы. Несколько месяцев назад я получила предложение о работе от престижной реабилитационной клиники за границей. Я отказалась от него ради Константина. Теперь я официально его приняла.

Мой рейс был через два дня.

Я вернулась в пентхаус, принадлежавший Константину, — место, которое я три года называла своим домом. Он был полон воспоминаний, каждый его уголок хранил эхо нашего общего времени. Специальные поручни в ванной, пандус у входной двери, кресельный подъёмник на лестнице. Всё это установила я.

Я методично начала стирать следы своего присутствия. Я упаковала свою одежду, книги, туалетные принадлежности. Я сняла фотографии с пробковой доски на кухне — снимки его успехов, нас, смеющихся вместе, его первых шагов с ходунками.

Мои пальцы коснулись одной особенной фотографии. Она была сделана год назад, на его день рождения. Он всё ещё был в инвалидном кресле, но я испекла ему торт, и к нам пришли его друзья. На снимке я наклонилась, чтобы зажечь свечи, а он смотрел на меня снизу вверх с искренней, счастливой улыбкой на лице. Это была та самая улыбка, в которую я влюбилась.

Глубоко вздохнув, я взяла фотографию и разорвала её на мелкие кусочки. Я позволила им упасть в мусорное ведро, словно конфетти.

Всё было кончено. Я должна была это принять.

Зазвонил мой телефон. Это был Константин.

— Привет, ты где? — спросил он небрежным тоном, будто ничего не случилось. — Я проснулся, а дома пусто. Странно.

Я закрыла глаза. — У меня были дела.

— Ладно, а можешь зайти в офис попозже? У меня заседание совета директоров, и я хочу, чтобы ты проверила мою осанку. Убедись, что я выгляжу уверенно.

Эта просьба была такой обычной, такой типичной для последних трёх лет. Я была его физиотерапевтом, его системой поддержки. Его костылём.

— Хорошо, — сказала я едва слышным шёпотом.

Я поехала в его компанию, «Баринов Технологии». Изящное современное здание теперь казалось мне чужим. Я нашла его в угловом кабинете, смотрящим на городской пейзаж.

Каролина, конечно, была там. Она примостилась на краю его стола с таким видом, будто была здесь хозяйкой.

— О, Ариадна, ты здесь, — сказала она приторно-сладким тоном. — Я принесла Константину обед. Его любимое блюдо из того маленького итальянского ресторанчика, куда мы раньше ходили. — Она указала на контейнер с жирной, сливочной пастой на его столе.

У меня сжался желудок. Я годами тщательно планировала его диету, следя за тем, чтобы он ел здоровую пищу с низким содержанием воспалительных продуктов, чтобы помочь его восстановлению. Эта паста содержала всё то, что ему было нельзя.

— Константин, тебе это нельзя, — сказала я, и мои профессиональные инстинкты взяли верх. — Это слишком тяжёлая пища. Она вызовет воспаление в суставах.

Он пренебрежительно махнул рукой. — Я в порядке, Ариадна. Я больше не инвалид. Могу есть всё, что захочу.

Он съел большой кусок пасты, застонав от удовольствия. — Боже, Каролина, как же я по этому скучал.

Примерно через двадцать минут у него начались боли в животе. Он схватился за бок, его лицо побледнело и покрылось потом. Жирная пища оказалась слишком тяжёлой для организма, привыкшего к правильному питанию.

Я ничего не сказала. Просто молча поставила на его стол флакон с пищеварительными ферментами и обезболивающим.

Затем я развернулась и вышла из кабинета.

Когда за мной закрылась дверь, я услышала резкий, насмешливый голос Каролины.

— Она просто медсестра с завышенной самооценкой, Константин. Не позволяй ей командовать тобой. Она должна быть благодарна, что ты вообще позволил ей оставаться так долго.

Я прислонилась к стене в коридоре, звук её слов эхом отдавался у меня в ушах. Но больнее было то, чего я не услышала. Я не услышала, чтобы Константин заступился за меня. Я не услышала от него ни единого слова.

Именно тогда я поняла с абсолютной уверенностью, что он любит её. Он любил её настолько, что позволил ей травить себя, позволил ей оскорблять женщину, которая спасла ему жизнь. А я была дурой, раз когда-либо думала иначе.