Слишком поздно для сожалений: побег сломленной жены

От лица Татьяны

Бабушка швырнула мне в лицо подписанные бумаги. Они, словно мёртвые листья, опустились на дорогой персидский ковёр.

Я опустилась на колени, чтобы поднять их. Мои руки не дрожали. Впервые за семь лет я сделала вдох, который не ощущался так, будто я вдыхаю битое стекло.

У меня ничего не было. Ни денег. Ни возможности иметь детей. Ни ребёнка.

Но у меня была эта бумага.

Я застёгивала единственную спортивную сумку, которую привезла из больницы — в ней была лишь сменная одежда и мой альбом для рисования, — когда дверь снова с грохотом распахнулась.

На этот раз на пороге был сам дьявол.

Мирон Любимов заполнил собой весь дверной проём. Метр девяносто пять чистой, неприкрытой жестокости, облачённой в сшитый на заказ костюм. От него пахло дождём, сандалом и духами другой женщины.

Он увидел сумку. Увидел бумаги в моей руке.

Он преодолел расстояние между нами в два шага и вырвал у меня из рук бумаги. Он даже не стал их читать. Просто скомкал в кулаке.

— Куда-то собралась, жена?

Его низкий, рокочущий голос раньше заставлял меня трепетать. Теперь же он вызывал лишь усталость.

— Я ухожу, Мирон. Бабушка всё подписала. Всё кончено.

Он рассмеялся. Это был мрачный, безрадостный смех.

— Кончено? Ничего не кончено, пока я так не скажу.

Он швырнул скомканный шарик бумаги в камин, где тлел огонь. Я смотрела, как моя свобода превращается в пепел, но не паниковала. У меня были копии. И цифровые копии, отправленные адвокату в Цюрих.

За его спиной в дверях появилась Аглая. На ней был шёлковый халат, который я узнала. Мой халат.

— Ох, отпусти её, Мирон, — промурлыкала она, прислонившись к дверному косяку. — Она всё равно уже „испорченный товар". Тебе нужна настоящая женщина. Королева.

Мирон не смотрел на неё. Его взгляд был прикован ко мне, в нём горела смесь замешательства и ярости.

— Думаешь, раз потеряла ребёнка, то можешь просто уйти? — усмехнулся он. — Женщины каждый день теряют детей, Татьяна.

От этой жестокости у меня перехватило дыхание. Он говорил о собственном ребёнке так, будто это были потерянные ключи от машины.

Я посмотрела на него. Внимательно изучила. Резко очерченная линия челюсти, которую я раньше обводила пальцами. Тёмные глаза, которые когда-то смотрели на меня с обожанием.

— Я ухожу не потому, что потеряла ребёнка, Мирон. Я ухожу, потому что потеряла тебя. Много лет назад.

Он шагнул ближе, вторгаясь в моё личное пространство. Он схватил меня за подбородок, его пальцы впились в мою челюсть.

— Ты принадлежишь мне, — прошипел он. — Ты жена Босса. Ты носишь моё кольцо. Ты живёшь в моём доме. Тебе не позволено уходить.

Я не отстранилась. Лишь смотрела на него снизу вверх.

— Ты собираешься сделать Аглаю новой Королевой? — тихо спросила я.

Он напрягся. За его спиной Аглая возбуждённо ахнула.

Хватка Мирона на моём лице усилилась.

— Мне на неё плевать, — сказал он достаточно громко, чтобы Аглая услышала. — Она — лишь развлечение. А ты — моя собственность.

Я видела, как Аглая вздрогнула, но ничего не почувствовала.

Я подняла руку и, разжав его пальцы, убрала его ладонь со своего лица. Его кожа была тёплой. Моя — ледяной.

— Можешь оставить себе титул, Мирон. Можешь оставить дом. Можешь оставить любовницу.

Я отступила на шаг.

— Но меня ты удержать не сможешь. Потому что от меня ничего не осталось.

Он смотрел на меня, ища злость, слёзы, тот огонь, что обычно загорался в моих глазах во время наших ссор.

Он ничего не нашёл.

— Я не злюсь, Мирон, — сказала я ровным голосом.

Он нахмурился.

— Что?

— Я давно тебя разлюбила.