Слишком поздно для сожалений: побег сломленной жены

От лица Татьяны

Воспоминание обрушилось на меня, как удар.

Три года назад. Именно тогда запах её духов впервые остался на его коже.

Тогда я тоже была беременна. На восьмом месяце, носила под сердцем Яну.

Я ждала его в библиотеке, отчаянно хотела, чтобы он вернулся домой, прикоснулся к моему животу, чтобы он был тем мужчиной, который обещал меня защищать.

Когда он наконец вошёл, со следом от помады на воротнике, похожим на синяк, я закричала. Я плакала. Я умоляла его сказать мне, почему меня ему недостаточно.

Он швырнул в меня клочок чёрного кружева. Трусики. Аглаи.

— Надень их, — сказал он, его глаза затуманились от водки и ненависти. — Может, тогда ты станешь похожа на ту, кого мне захочется трахнуть.

Я развернулась и побежала. Я бросилась к лестнице, ослеплённая слезами. И я упала.

Я помнила ощущение падения, как твёрдый мрамор ударил по позвоночнику, тошнотворный хруст, когда я приземлилась внизу. Я помнила, как лежала в луже собственной крови, выкрикивая его имя.

Он не пришёл. Он перешагнул через меня, вышел за парадную дверь и поехал обратно к ней.

В ту ночь я чуть не умерла. Яну вырезали из меня, когда у меня остановилось сердце. А когда я очнулась, её уже не было.

Бабушка забрала её в детскую в Восточном крыле, а мне сказали, что я слишком слаба, слишком нестабильна, чтобы быть матерью.

Мирон ни разу не навестил меня в реанимации. Ни единого раза.

Реальность обрушилась на меня снова, когда Мирон впечатал меня в стену. Его предплечье вжалось в моё горло, перекрывая доступ к воздуху.

— Хватит врать! — взревел он.

Давление на шею было огромным. Перед глазами поплыли чёрные пятна.

Но боль в животе была ещё хуже. Его бедро давило прямо на мой свежий шов. Я чувствовала, как лопаются нитки, как тёплая влага крови пропитывает джинсы.

— Ты любишь меня, — выплюнул он, его лицо было в нескольких сантиметрах от моего. — Ты одержима мной. Ты осталась. Ты терпела унижения. Ты терпела насилие. Ты осталась!

Свободной рукой он выхватил телефон и коснулся экрана. Началось воспроизведение видео.

Это была я. Много лет назад. Стояла на коленях в этой самой комнате, умоляя его не уходить на ночь. Умоляя его остаться и обнять меня.

— Посмотри на себя, — усмехнулся он, тыча экраном мне в лицо. — Посмотри, какая ты жалкая. И это женщина, которая меня не любит?

Я посмотрела на женщину на экране. Она выглядела такой молодой. Такой полной надежды.

Я снова посмотрела на Мирона.

— Та женщина мертва, — прошептала я, мой голос охрип от давления на горло. — Ты убил её.

Он замер.

Я улыбнулась. Это не была счастливая улыбка. Это был оскал зверя, попавшего в капкан и понявшего, что единственный выход — отгрызть себе лапу.

— Думаешь, я осталась, потому что любила тебя? — Я рассмеялась, издав сломленный, хриплый звук. — Я осталась, потому что Бабушка угрожала закатать моего отца в бетон. Я осталась, потому что думала, что если рожу тебе сына, ты позволишь мне видеть Яну.

Его хватка слегка ослабла. Ярость в его глазах сменилась замешательством.

— Я не любила тебя, Мирон. Я выживала рядом с тобой.

Он опустил руку. Я сползла по стене, хватаясь за кровоточащий живот.

— Ты лжёшь, — прошептал он.

Я посмотрела на него, зрение затуманилось.

— Проверь даты, Мирон. Проверь банковские счета. Последние два года я не потратила на себя ни копейки твоих денег. Последние три года я не спала в твоей постели. Я не говорила «я люблю тебя» с той ночи, как ты столкнул меня с лестницы.

— Я не толкал тебя, — машинально сказал он. — Ты упала.

Я закрыла глаза.

— Это не имеет значения.

Я поднялась, опираясь на стену.

— У меня идёт кровь, Мирон. Снова. Из-за тебя. Снова.

Он посмотрел на тёмное пятно, расплывающееся на моей рубашке. Его глаза расширились. Он протянул руку.

— Татьяна...

— Не надо, — сказала я. — Просто... не надо.