Слишком поздно для сожалений: Возвращение брошенной жены

Глава 2

От лица Елизаветы Воронковой

Пентхаус был погружен в тишину. Огромная стеклянная клетка в небе, из которой открывался вид на город, похожий на плату из золота и тьмы.

На мраморной столешнице завибрировал мой телефон. Сообщение от Давида.

Не вернусь. Разбираюсь с ситуацией. Не жди.

Я не ответила. Удалила переписку. Затем зашла в контакты и удалила его номер. Я не стала его блокировать — это привлекло бы внимание, — а просто стерла имя. Теперь он был для меня не более чем набором цифр.

Я прошла в гардеробную, мавзолей, набитый дизайнерскими платьями, шелковыми блузками и туфлями, которые стоили дороже седана среднего класса. Миновав их, я подошла к небольшому сейфу в глубине. Ввела код и достала одноразовый телефон и флешку.

Вот она — настоящая Елизавета. Все остальное — лишь костюм.

Я села на пол и начала цифровую чистку. Вошла в общие счета и отозвала свои права доступа. Отменила регулярные заказы его любимого «Бароло». Отвязала свою почту от уведомлений службы безопасности поместья. Часть за частью, байт за байтом, я стирала себя из инфраструктуры Морозовых.

Мой палец замер над иконкой Инстаграма на личном телефоне. Не стоило. Я знала, что не стоило.

Я открыла его.

История Софьи была первой в ленте. Разумеется.

Я коснулась ее. Фотография палубы яхты. Ведерко с ледяным шампанским «Кристалл». А в углу кадра — рука, лежащая на перилах. Я знала эту руку. Знала шрам на костяшке, тяжелый золотой перстень-печатку с гербом Морозовых.

«В целости и сохранности, — гласила подпись. — Мой герой».

Он не разбирался с кризисом. Он пил шампанское на яхте, пока его жена сидела одна в пустой квартире.

У меня был день рождения.

Я закрыла приложение. Прошла на кухню, и тишина усиливала стук моих каблуков по плитке. Персонал уже ушел на ночь, я отпустила их пораньше. Я открыла холодильник. Готовой еды не было. По пятницам Давид обычно заказывал ужин из лучшего итальянского ресторана в городе, но его здесь не было, чтобы сделать заказ.

Я нашла пачку сухой пасты и банку соуса. Вскипятила воду. Горячий и влажный пар ударил в лицо, подражая слезам, которые я отказывалась проливать.

Пикнул замок на входной двери.

Я замерла. Он не должен был возвращаться.

Вошел Давид. Он выглядел растрепанным — редкое для него состояние. Галстук ослаблен, верхняя пуговица расстегнута, рукава закатаны до предплечий, за которые я когда-то цеплялась. Но когда он подошел ближе, я уловила запах. От него пахло морской солью и приторными ванильными духами.

Он остановился, увидев меня у плиты. В руке он держал маленькую белую коробку. Кондитерскую.

— Ты готовишь? — спросил он, нахмурившись.

— Я проголодалась, — ровным голосом ответила я, помешивая пасту.

Он подошел и поставил коробку на кухонный остров. — Я захватил по дороге.

Он открыл ее. Внутри был маленький ванильный торт. Обычный. Без надписей. Похоже на то, что мог бы купить ассистент в продуктовом магазине за пять минут до закрытия.

— С днем рождения, — сказал он. Слова прозвучали тяжело, вымученно.

Я уставилась на торт. Он вспомнил. Вернее, его календарь напомнил ему, и он почувствовал укол долга, достаточно сильный, чтобы заехать в кондитерскую, но недостаточно сильный, чтобы остаться дома.

— Спасибо, — сказала я.

Он посмотрел на кастрюлю с яростно кипящей пастой. — Это ужин? На день рождения?

— Все в порядке, Давид.

— Это жалко, — пробормотал он. Он провел рукой по волосам и резко выдохнул. — Одевайся. Поедем куда-нибудь.

— Я видела фотографию, — сказала я.

Он замер. Его рука опустилась. — Какую фотографию?

— Яхту. Историю Софьи.

Он даже не вздрогнул. — Она была напугана. Нам нужно было увезти ее из города на несколько часов, пока угроза не будет нейтрализована. Это протокол.

— Протокол включает в себя шампанское?

Его глаза сузились, золотые искорки в них затвердели. — Не начинай, Елизавета. Я устал. Я потратил последние четыре часа, разгребая дерьмо, чтобы Семья не выглядела слабой. Я приехал домой, чтобы провести с тобой последний час твоего дня рождения. Не заставляй меня жалеть об этом.

Заставлять его жалеть. Словно мое существование было бременем, которое он милостиво терпел.

— Я больше не голодна, — сказала я. Я протянула руку и выключила плиту. Бурление мгновенно прекратилось.

Снова зазвонил его телефон. Резкая трель пронзила напряжение. Он посмотрел на экран и вздохнул — звук чистого, неподдельного изнеможения.

— Я должен ответить, — сказал он. — Это Советник. По поводу охраны Софьи.

— Иди, — сказала я.

— Елизавета...

— Иди, Давид. Все в порядке.

Он колебался. На секунду мне показалось, что он может меня увидеть. Увидеть по-настоящему. Увидеть женщину, которая любила его с шестнадцати лет, женщину, которая писала его имя в дневниках и молилась о его безопасности, когда он ушел на войну.

Но он просто кивнул. — Я все исправлю.

Он повернулся и вышел.

Я стояла в тишине кухни. Я смотрела на дешевый ванильный торт с восковой белой глазурью. Протянула руку к ящику и достала одну спичку. Чиркнула ею о коробок. Пламя вспыхнуло, яркое и горячее, поглощая кислород.

Я воткнула спичку в центр торта, как свечу.

— Я желаю, — прошептала я в пустую комнату, глядя, как пламя сгорает, приближаясь к глазури. — Я желаю разлюбить тебя.

Я задула ее. Дым закрутился в воздухе, серый и исчезающий, совсем как мы.