Слишком поздно для сожалений: Возвращение брошенной жены

Глава 3

От лица Елизаветы Воронковой

Тяжёлый гул музыки отдавался в половицах VIP-зала. Это был частный клуб, предположительно нейтральная территория для Семей, но сегодня вечером Морозовы сняли весь верхний этаж.

Я сидела рядом с Давидом на диване из мятого бархата. Его рука лежала на спинке дивана позади меня — не касаясь, но агрессивно заявляя права на это пространство.

Это была демонстрация своей территории. «Это моё. Не трогать».

Комната была полна дыма и звона дорогого хрусталя. Капо смеялись, а боевики, словно статуи, стояли у дверей. Это было празднование годовщины союза.

— Так, несите сюда! — крикнул кто-то, перекрывая шум.

На центральный стол водрузили тяжёлый деревянный ящик. Капсула времени.

Пять лет назад, во время вечеринки в честь перемирия, молодое поколение Семей написало письма самим себе в будущее. Это была глупая традиция, на которой настояла Софья, когда ещё была центром вселенной Давида.

Я почувствовала, как по шее пробежал холодок. Я совсем об этом забыла.

— Посмотрим, кто тут у нас предсказал будущее! — рассмеялся Максим, один из боевиков Давида, срывая печать.

Он вытащил сложенный лист бумаги. — Софья... хочет стать кинозвездой.

По комнате прокатился смех. Софьи ещё не было. Она всегда опаздывала.

Максим залез в ящик и вытащил ещё один листок. Он развернул его и замер.

Он сделал паузу. Посмотрел на меня, потом на Давида. Пьяная ухмылка сползла с его лица.

— Читай, — приказал Давид, медленно отпивая виски.

Максим откашлялся, неловко поёжившись. — Это... это от Елизаветы.

Давид взглянул на меня. Я смотрела прямо перед собой, впиваясь ногтями в ладони до полумесяцев.

— Читай, — повторил Давид, его голос стал ниже, не оставляя места для возражений.

Максим полностью развернул бумагу. Его голос был неуверенным. — «Я не знаю, заметит ли он меня когда-нибудь. Я лишь тень в углу комнаты. Но сегодня он посмотрел на меня. Он спас меня во время беспорядков в Ист-Энде. Он не знает моего имени, но я знаю его. Я люблю его. Я люблю Давида Мальцева. Я молюсь, чтобы однажды я смогла смыть кровь с его рук, даже если он никогда не ответит мне взаимностью».

В комнате воцарилась абсолютная тишина. Она была тяжелее басов, громче криков, звучавших мгновение назад.

Я чувствовала себя раздетой догола. Пять лет назад я была наивной девочкой с дневником. Теперь же эти слова повисли в воздухе, словно признание в преступлении.

Давид медленно поставил свой стакан. Он повернул голову и посмотрел на меня. Выражение его лица было непроницаемым, но глаза — широко раскрытыми, ошеломлёнными. Я впервые видела его по-настоящему потрясённым, будто его ударили под дых.

Он открыл рот, чтобы заговорить. — Елизавета...

Зазвонил не мой телефон. А его.

Звонок разбил этот миг вдребезги, как стекло. Давид вздрогнул. Он посмотрел на экран.

Он не ответил сразу. Он снова посмотрел на меня, вглядываясь в моё лицо, ища ту девушку, что написала то письмо.

Телефон зазвонил снова. И снова.

— Босс, — прошептал Максим, напряжение стало осязаемым. — Возможно, это срочно.

Давид ответил. Он включил громкую связь.

— Давид! Помоги мне! Пожалуйста! — пронзительно закричала Софья в тишине комнаты. — У них оружие! Я в районе складов! Они собираются меня убить!

Шок исчез с лица Давида. Его мгновенно сменила маска Жнеца. Зверь проснулся.

Он вскочил так быстро, что стол зашатался. — Максим, собирай команду. Живо.

— Давид, — сказала я, мой голос был едва слышен.

Он не услышал меня. Он уже был в движении, проверяя обойму своего пистолета. Он был смертоносным размытым пятном.

— Оставайся здесь, — рявкнул он мне через плечо. — Не двигайся.

Он выбежал за дверь, его боевики ринулись за ним. Комната внезапно опустела, если не считать нескольких растерянных официантов.

Я подошла к балкону. Дождь прекратился. Я посмотрела вниз на улицу.

Я видела, как Давид вылетел из входа в клуб. Видела, как он ударил рукоятью пистолета вышибалу, который слишком медленно убирался с его пути. Он запрыгнул в свою машину и сорвался с места с дымящимися шинами.

Я смотрела ему вслед.

Он услышал глубину моей души, неприкрытую, кровоточащую правду о моей любви к нему. И в тот момент, когда другая женщина позвала на помощь, он оставил меня в тишине.

Он бросился спасать не семью. Он бросился, потому что не мог дышать, если не дышала она.

Я взяла письмо со стола. Разорвала его пополам. Потом ещё раз пополам.

Я бросила обрывки в пепельницу и подожгла их.

— Прощай, Давид, — прошептала я.