Слишком поздно для сожалений: Возвращение брошенной жены

Я смотрела, как мой муж подписывает документы, которые положат конец нашему браку, пока он увлеченно переписывался с женщиной, которую действительно любил.

Он даже не взглянул на заголовок. Просто нацарапал острую, рваную подпись, которой подписывал смертные приговоры для половины Москвы, бросил папку на пассажирское сиденье и снова коснулся экрана.

— Готово, — сказал он голосом, лишенным всяких эмоций.

Таким был Давид Мальцев. Заместитель босса. Человек, который мог учуять ложь за милю, но не смог разглядеть, что его жена только что подсунула ему указ об аннулировании брака, спрятанный под стопкой обыденных отчетов по логистике.

Три года я отстирывала кровь с его рубашек. Я спасла альянс его семьи, когда его бывшая, Софья, сбежала с гражданским.

Взамен он обращался со мной как с мебелью.

Он оставил меня под дождем, чтобы спасти Софью от сломанного ногтя. Он оставил меня одну в мой день рождения, чтобы пить с ней шампанское на яхте. Он даже протянул мне стакан виски — ее любимого напитка, — забыв, что я презираю его вкус.

Я была просто заменой. Призраком в собственном доме.

И я перестала ждать. Я сожгла наш свадебный портрет в камине, оставила свое платиновое кольцо в пепле и села на рейс в один конец до Сан-Франциско.

Я думала, что наконец-то свободна. Думала, что сбежала из клетки.

Но я недооценила Давида.

Когда несколько недель спустя он наконец открыл ту папку и понял, что, не глядя, подписал отказ от своей жены, Жнец не смирился с поражением.

Он сжег весь мир, чтобы найти меня, одержимый желанием вернуть женщину, которую сам же и выбросил.

Глава 1

От лица Елизаветы Воронковой

Я смотрела, как мой муж подписывает документы, которые положат конец нашему браку, пока он увлеченно переписывался с женщиной, которую действительно любил.

Он даже не взглянул на заголовок. Просто нацарапал острую, рваную подпись, которой подписывал смертные приговоры для половины криминального мира Москвы, бросил папку на пассажирское сиденье и снова коснулся экрана.

— Готово, — сказал он голосом, лишенным всяких эмоций.

Таким был Давид Мальцев. Заместитель босса. Жнец. Человек, который мог учуять ложь за милю, но не смог разглядеть, что его жена только что подсунула ему указ об аннулировании брака, спрятанный под стопкой обыденных отчетов по логистике.

Я сидела напротив Мирославы в кафе с усиленной охраной и смотрела, как дождь стекает по пуленепробиваемому стеклу. Мои руки были идеально неподвижно сложены на коленях. Меня учили быть неподвижной. Я была Птичкой в клетке, молчаливой женой Морозова.

— Он подписал? — прошептала Мирослава, ее глаза расширились от ужаса и какого-то извращенного, впечатленного недоверия. — Просто так?

— Он был отвлечен, — тихо сказала я. — У Софьи был кризис из-за сломанного каблука или треснувшего ногтя. Не помню точно.

Мирослава с грохотом поставила чашку с кофе. — Он чудовище, Елизавета. Слепое, высокомерное чудовище. Ты три года отстирывала кровь с его рубашек. Ты спасла альянс его семьи, когда эта маленькая дрянь сбежала с гражданским. А он обращается с тобой как с мебелью.

— Мебель полезна, — поправила я ее, делая глоток чая. На вкус он был как пепел. — Я меньше, чем мебель. Я просто украшение. Замена.

Я посмотрела в окно. Колонна черных бронированных внедорожников с идеальной точностью остановилась у тротуара. Пешеходы разлетелись, как голуби. Они знали этот строй. Знали, кто внутри.

Давид Мальцев не просто входил в комнату — он ее завоевывал. Он был самым смертоносным хищником в городе, человеком, который в двадцать два года возглавил силовой отдел Московской группировки и превратил его в машину абсолютного террора. Он убивал мужчин за то, что они не так на меня смотрели, но при этом сам на меня смотреть не мог.

— Он здесь, — сказала я.

Мирослава взяла меня за руку. — У тебя есть план побега?

— Сан-Франциско, — выдохнула я. — Изабелла договорилась о квартире. Рейс через две недели. А до тех пор я играю свою роль.

Дверь кафе открылась. Давление в комнате, казалось, упало. Сначала вошли двое бойцов, осматривая периметр холодными, мертвыми глазами. Затем вошел Давид.

На нем был угольно-серый костюм, который стоил дороже, чем все это здание. Его темные волосы были зачесаны назад, открывая лицо, прекрасное той же красотой, что и гроза — разрушительной и завораживающей. Он прошел прямо к моему столику, игнорируя всех остальных.

— Елизавета, — сказал он. Это было не приветствие. Это был приказ.

— Давид, — ответила я, плавно вставая.

— Мы уходим. Моя мать ждет нас на ужин.

Он не посмотрел на Мирославу. Он развернулся и вышел, ожидая, что я последую за ним. Я всегда следовала.

Я одарила Мирославу слабой, печальной улыбкой и вышла под дождь. Боец держал надо мной зонт, но Давид уже был внутри внедорожника. Я скользнула на кожаное сиденье рядом с ним. В машине пахло дорогим одеколоном, оружейным маслом и слабым, приторным ароматом ванильных духов.

Духов Софьи.

Колонна тронулась. Тишина в машине была тяжелой, удушающей. Давид печатал что-то в телефоне, нахмурив брови.

— Та папка, что я подписал несколько недель назад, — внезапно сказал он, не поднимая глаз. — Контракт с поставщиком для судоходных линий. Ты его подала?

Мое сердце заколотилось в ребрах. — Да, — солгала я. — Он в обработке.

Он хмыкнул, и низкая вибрация прошла по его груди. — Хорошо. Не хочу никаких незавершенных дел перед передачей власти.

Скоро он должен был стать Доном. Он хотел начать с чистого листа. Я давала ему самый чистый лист из возможных — жизнь без меня.

Его телефон зазвонил. Мелодия была особенной. Она пронзила тишину, как сирена.

Давид ответил немедленно: — Софья.

Я смотрела в окно, считая капли дождя.

— Помедленнее, — сказал Давид, и его голос сменился с холодного приказа на что-то более мягкое, что-то неотложное. — Где ты? Кто там?

Он слушал мгновение, его челюсть напряглась. Температура в машине упала на десять градусов.

— Мне плевать, кто его отец, — прорычал в трубку Давид. — Если он тебя тронул, он лишится руки. Оставайся там. Я еду.

Он повесил трубку. Постучал по стеклу перегородки. — Планы меняются. Едем в Мясной квартал.

— Давид, — тихо сказала я. — Твоя мать.

Он наконец посмотрел на меня. Его глаза были как лед, голубые и непроницаемые. — Софья в беде. Какие-то уличные отбросы ее зажали.

— Она дочь Капо, — сказала я ровным голосом. — У нее есть своя охрана.

— Она позвонила мне, — сказал он, словно это все объясняло. Словно это оправдывало то, что он бросает свою жену посреди города.

Машина остановилась у тротуара. Это было не поместье. Это был угол улицы в пяти кварталах от нашего дома.

— Возвращайся на второй машине, — приказал Давид. — Мне нужна команда.

Он выгонял меня. Чтобы спасти женщину, которая бросила его у алтаря, женщину, за которой я три года убирала.

Я открыла дверь. Дождь усилился.

— Давид, — сказала я, остановившись, поставив одну ногу на тротуар. — Ты подписал бумаги.

Он посмотрел на меня нетерпеливо, его мысли уже были с ней. — Я знаю, Елизавета. Ты мне говорила.

— Я просто хотела убедиться, что ты помнишь, — сказала я.

Я вышла. Дверь за мной захлопнулась, и колонна умчалась, обрызгав мои туфли грязной водой. Я постояла мгновение, глядя, как исчезают задние огни, и поняла, что впервые за три года не почувствовала жжения слез. Я чувствовала только холод.