Брат моего мужа владеет моей тайной

От лица Фаины Волковой

Поместье Романовых возвышалось, словно мавзолей, на фоне серого неба Чикаго. Возвращение сюда было похоже не на возвращение домой, а скорее на шаг обратно в гроб.

Я проскользнула в хозяйскую спальню, сердце бешено колотилось в груди. Тишина в доме была тяжелой, удушающей — разительный контраст с напряженной, опасной тишиной пентхауса, из которого я только что сбежала.

Я заперлась в ванной, сжимая край мраморной раковины добела в костяшках пальцев. В резком свете туалетного столика повреждения были неоспоримы. Синяк, темный и расцветающий, как фиалка, портил бледную кожу на моей шее.

Его метка.

По спине пробежала дрожь — не от страха, а от затянувшегося, призрачного прикосновения. Я попыталась стереть это воспоминание, нанося плотный слой консилера на засос, пока доказательство моей неверности не исчезло под маской фарфорового совершенства.

Дверь спальни с грохотом распахнулась.

В дверях стоял Игорь, его галстук был развязан, лицо — бледное и липкое. Он ничем не походил на властных мужчин своего рода. Он носил фамилию Романовых, но не имел их стержня.

— Какого черта ты где была? — рявкнул он, хотя в его голосе не было настоящего грома. Это был лай маленькой собачки, пытающейся казаться большой.

— У меня была мигрень, — солгала я, мой голос был ровным, несмотря на дрожь в руках. — Я спала в гостевом крыле. Ты был слишком занят, очаровывая спонсоров, чтобы заметить.

Он усмехнулся, проходя мимо меня, чтобы бросить пиджак на кровать.

— Не начинай свое жалкое нытье, Фаина. У меня и так дел по горло.

Когда он повернулся, утренний свет упал на его шею сбоку.

Я замерла.

Три злые красные полосы бороздили его кожу, исчезая под воротником. Они были свежими. Рваными.

— Порезался, когда брился? — спросила я, мой тон сочился льдом.

Игорь вздрогнул, его рука метнулась к шее.

— Да. Новая бритва.

— Забавно, — сказала я, подходя ближе, мой страх на мгновение затмился приливом холодной ясности. — С каких это пор бритвы оставляют следы от когтей?

Его глаза сузились, за напускной бравадой мелькнула паника.

— У тебя бред. Перестань искать проблемы там, где их нет.

Он оттолкнул меня, скрылся в ванной и захлопнул дверь. Щелкнул замок — барьер труса.

Я повернулась к комоду, мой взгляд упал на скомканный листок гостиничной бумаги, лежавший рядом с его запонками. Он был не моим.

Мои пальцы дрожали, когда я разглаживала бумагу. Почерк был округлым и неряшливым, женским.

*Утренняя тошнота меня убивает, Гоша. Мне нужны деньги на врача. И мне нужна та новая песня, которую ты обещал. Мой репертуар в «Ониксе» устарел.*

*— К*

Воздух покинул мои легкие.

К. Катерина Пашкова. Певица, которую Игорь «продюсировал» уже несколько месяцев.

Утренняя тошнота.

Он три года отказывал мне в ребенке, утверждая, что время неподходящее, что нестабильность в семье слишком высока. Но он посадил свое семя в клубной певичке.

И песня.

Глаза горели, но не от слез. Я посмотрела на запертый ящик своего стола, где были спрятаны мои тетради. Я писала под псевдонимом «Инесса», вливая душу в джазовые тексты, которые Игорь продавал клубу, утверждая, что он их «открыл». Он крал мой голос, чтобы воздвигнуть пьедестал для своей любовницы.

Дверь ванной открылась. Появился Игорь, с его лица капала вода. Он увидел бумагу в моей руке.

На секунду воцарилась тишина. Затем он двинулся со скоростью, подпитываемой чистой паникой. Он выхватил записку из моих пальцев, его хватка оставила синяк.

Без единого слова он подошел к камину и бросил бумагу на угасающие угли. Мы смотрели, как пламя скручивало края, превращая доказательство его предательства в пепел.

— Ты ничего не видела, — прошептал он, вторгаясь в мое личное пространство. От него пахло перегаром и духами другой женщины. — Если ты проболтаешься об этом... вспомни, что случилось с бизнесом твоего отца. Я могу заставить исчезнуть все остальное наследие Волковых, Фаина. Начиная с тебя.

Он поправил воротник, скрывая царапины, и вышел за дверь, как будто только что не угрожал уничтожить меня.

Я стояла так с минуту, жар огня ничуть не согревал холод в моих костях.

Он думал, что я сломлена. Он думал, что я всего лишь заложница, трофей, который можно поставить на полку и заставить замолчать.

Я повернулась и вышла из спальни, но не пошла вниз. Я направилась в Восточное крыло, в пыльную кладовую, которую горничные обходили стороной. За стопкой накрытых чехлами стульев я поддела шаткую панель обшивки.

Мое убежище.

Внутри небольшой ниши стояла деревянная коробка, наполненная нотами — оригиналами. Доказательством. Я взяла монету в двадцать пять центов из своего тайника и сунула ее в карман.

Мне нужен был воздух. Мне нужен был рычаг давления.

Я покинула поместье, быстро пройдя мимо охранников, которые едва взглянули на «трофейную жену». Я нашла таксофон в трех кварталах отсюда, холодный металл прижался к моему уху.

Я набрала номер, который выучила наизусть много лет назад.

— Фелицата, — сказала я, когда на линии щелкнуло. Мой голос больше не был дрожащим шепотом жертвы. Он был резким. Рваным. — Мне нужна услуга. Мне нужны банковские выписки Игоря за последние шесть месяцев. И все, что ты сможешь нарыть на певицу по имени Катерина Пашкова.

— Фаина? — голос Фелицаты был сонным, но настороженным. — Что происходит?

Я смотрела, как мимо проезжает черный седан, мое отражение в стекле телефонной будки смотрело на меня в ответ — бледное, со шрамами, но стоящее на ногах.

— Вендетта, — пробормотала я. — Я сожгу его мир дотла.