Восемнадцатый развод: Позднее раскаяние безжалостного босса

Персонал клиники обработал мои ожоги и вколол сильные обезболивающие, отчего острые очертания комнаты начали расплываться и сливаться друг с другом, а лампы на потолке превратились в мягкие, туманные ореолы.

Даниил так и не пришёл.

Вместо этого на экране телефона вспыхнуло сообщение: «Она угрожала отказаться от еды. Пришлось остаться. Поезжай домой. Люблю тебя».

Я не ответила. Просто удалила его.

Я вернулась в поместье Де Лука, и массивные железные ворота с тяжёлым лязгом, подобным звуку закрывающейся двери хранилища, сомкнулись за моей спиной.

В доме не было тихо — в нём царила жуткая, давящая неподвижность. Единственным звуком было низкое электрическое гудение винного холодильника из кладовой, постоянный монотонный гул, нарушавший тишину.

Я поднялась по парадной лестнице, тяжело опираясь рукой о холодные мраморные перила.

Моей единственной целью была хозяйская спальня. Мне нужно было снять это испорченное платье и проспать неделю.

Но дверь была приоткрыта.

Внутри царил хаос. Повсюду громоздились коробки.

В центре комнаты стояла Светлана, отдавая распоряжения двум горничным, которые выглядели до смерти напуганными.

— Поставьте это на чердак, — приказала она, указывая ухоженным пальцем на стопку моих вещей.

Мои балетные туфли.

Мои старые тренировочные пачки.

Фотографии в рамках с моих выступлений в Москве.

— Что ты делаешь? — спросила я, мой голос охрип от дыма и усталости.

Светлана обернулась.

На ней была одна из белоснежных рубашек Даниила, подол которой касался её бёдер.

— О, Ева, — проворковала она, её глаза расширились в притворном изумлении.

— Разве Даниил тебе не сказал?

— Сказал что? — Я вошла в комнату, и моё сердце забилось о рёбра в болезненном, неровном ритме.

— В гостевом крыле прорвало трубы, — беззаботно объяснила она.

— Всё затоплено. Жить там просто невозможно.

Она разгладила рубашку Даниила на груди.

— Даниил сказал, что я могу занять хозяйскую спальню, пока всё не починят. Он сказал, ты не будешь против переехать в гостевую комнату дальше по коридору.

Она сделала паузу, и её улыбка стала острой.

— Поскольку... ну... вы всё равно живёте раздельно.

Она пренебрежительно указала на подписанные документы о разводе, лежавшие на ночном столике.

Ярость, обжигающая и слепящая, наконец прорвалась сквозь наркотическое оцепенение от обезболивающих.

— Убирайся, — сказала я.

Она улыбнулась той маленькой, жестокой усмешкой, которой Даниил никогда не видел.

— Он не любит тебя, Ева, — прошептала она, вторгаясь в моё личное пространство.

— Он женился на тебе только ради союза. А со мной он остаётся из-за связи. Кровной.

Её взгляд скользнул по моим бинтам.

— Ты просто временная замена.

Она взяла в руки фотографию в рамке, где были мы с Даниилом в день нашей свадьбы.

Она подержала её секунду, а затем разжала пальцы.

Стекло не просто разбилось — оно взорвалось на паркетном полу с резким, оглушительным треском.

— Ой, — сказала она, не глядя вниз.

— Тремор из-за ПТСР. Какая я неуклюжая.

Я бросилась на неё.

Я не думала. Адреналин заглушил боль.

Я просто хотела стереть эту ухмылку с её лица.

Я схватила её за руку.

Она закричала — пронзительно, леденяще, и этот крик эхом разнёсся по всему дому.

— Отпусти меня! — взвизгнула она.

Затем она толкнула меня.

Сильно.

Я стояла на самом верху лестничной площадки, у открытой двери.

Мои каблуки зацепились за край персидского ковра.

Я начала падать назад.

Время, казалось, загустело, растянувшись в мучительную, вязкую вечность. Я видела хрустальные грани люстры над головой, сверкающие, как тысяча безразличных глаз. Я видела лицо Светланы, мышцы вокруг её рта дёргались в гротескной гримасе триумфа. А потом я увидела Даниила, бегущего по коридору, его взгляд встретился с моим как раз в тот момент, когда гравитация взяла своё.

— Даниил! — закричала я.

Но он был слишком далеко.

Я ударилась о первую ступеньку.

Затем о вторую.

Кость встретилась с мрамором с влажным, тошнотворным хрустом.

Потолок и пол превратились в безумный, вращающийся калейдоскоп боли и цвета, пока меня швыряло вниз по длинной, изогнутой лестнице, моё тело, словно сломанная кукла, билось о безжалостный камень.

Когда я наконец приземлилась внизу, наступила глубокая тишина.

Я не чувствовала ног.

Я смотрела в потолок, и одна слеза скатилась из уголка моего глаза.

Даниил тут же опустился рядом со мной на колени, его руки замерли над моим изувеченным телом, лицо было бледным как смерть.

— Ева! О боже, Ева!

Сверху лестницы истерически закричала Светлана.

— Он ударил меня! Похититель ударил меня! Уйди!

Она разыгрывала флешбэк.

Даниил посмотрел на неё, разрываясь между кричащей женщиной наверху и своей сломленной женой внизу.

Затем он посмотрел на меня.

И в его глазах я это увидела.

Колебание.

Эта доля секунды нерешительности причинила мне больше вреда, чем само падение; это был последний, сокрушительный удар, который переломил мой позвоночник там, где мрамор сумел лишь его треснуть. Это был последний раз.