Восемнадцатый развод: Позднее раскаяние безжалостного босса

«С годовщиной», — сказал мой муж, пододвигая соглашение о раздельном проживании по столу из красного дерева.

За последние пять лет я подписывала эти бумаги в восемнадцатый раз.

Даниил Денисов, самый безжалостный капо Нью-Йорка, с холодным нетерпением взглянул на свой «Ролекс».

«Подпиши, Ева. Светлана снова на карнизе. Ей нужно увидеть, что между нами все кончено, иначе она спрыгнет».

Светлана. Его подопечная. Сломленная пташка. Женщина, чья хрупкая психика диктовала каждый миг моей семейной жизни.

Я поставила свою подпись, и он оставил меня одну в нашу годовщину, чтобы спасти ее. Снова.

Но спасти ее было недостаточно.

Когда Светлана в припадке ревности столкнула меня с мраморной лестницы, сломав мне позвоночник и оставив парализованной, я думала, что Даниил наконец выберет меня.

Я ошибалась.

Я очнулась в больнице и увидела, что он держит ее руку, а не мою.

«Записи с камер наблюдения стерты, — сказал он мне безэмоциональным голосом. — Мы не можем допустить скандала. Ты упала, Ева. Такова официальная версия».

Он стер правду. Он стер мою боль.

Он защитил женщину, которая сделала меня калекой, предпочтя ее собственной жене.

Два месяца спустя он ввез меня на инвалидном кресле на гала-вечер, играя роль заботливого мужа, пока я сидела в кресле, ставшем моей тюрьмой.

Он не знал, что в моем бархатном платье спрятан одноразовый телефон.

Он не знал, что сегодня вечером покорная жена умрет на тротуаре, а на ее месте восстанет призрак.

Я взглянула на него в последний раз и уронила телефон ему на колени.

«Надеюсь, она того стоит».

Глава 1

От лица Евы:

Я смотрела на ручку «Монблан», застывшую, словно черный дротик из чернил и золота, над восемнадцатым по счету соглашением о раздельном проживании, лежавшим на столе из красного дерева. Мои костяшки побелели на корпусе ручки, а кончики пальцев приобрели синеватый оттенок от такой сильной хватки, что я пыталась подавить дрожь, вызванную не страхом, а настолько глубоким изнеможением, будто оно перемалывало мой костный мозг в пыль.

Мой муж, Даниил Денисов, самый безжалостный капо Нью-Йоркской группировки, взглянул на свой «Ролекс» с нетерпением, которое, казалось, тонко и режуще прозвучало в воздухе между нами.

«Подпиши, Ева», — сказал он. Его голос был плоским, металлическим, лишенным того тембра, что когда-то вызывал приятное волнение где-то в глубине моего живота.

«Светлана снова на карнизе, — продолжил он, поправляя шелковый галстук с отстраненным видом человека, обсуждающего колебания на фондовом рынке, а не планомерное разрушение нашего брака. — Если я не покажу ей подписанные бумаги к полудню, она спрыгнет, и кровный долг на моей совести удвоится».

С пятой годовщиной меня.

Я подняла на него глаза.

Он обладал суровой, функциональной красотой хорошо смазанного оружия: сплошь острые углы, темные поверхности и негласное обещание смертоносности.

«Ты помнишь, какой сегодня день, Даниил?» — спросила я, мой голос был едва слышной нитью в тяжелом воздухе.

Он даже не моргнул.

«Я знаю, какой сегодня день, Принцесса», — сказал он. Это старое ласковое прозвище, когда-то звучавшее как коронация, теперь ощущалось как клеймо. Это был знак, трещина в его броне. Он использовал его, только когда какая-то часть его души знала, что он причиняет мне боль.

«Именно поэтому я заказал столик в ресторане «Ле Бернарден» на восемь, — добавил он. — Но прямо сейчас мне нужно спасти жизнь».

Жизнь.

Всегда ее жизнь.

Никогда не мою.

Я взяла ручку.

Чернила расплылись на хрустящей льняной бумаге темной раной, в восемнадцатый раз за пять лет выводя мою подпись.

Это не были настоящие разводы.

Это были юридические фикции, процедуры аннулирования брака или публичные расставания — ритуалы, предписанные адвокатами Семьи, чтобы защитить активы Даниила всякий раз, когда хрупкая психика Светланы Рожковой давала трещину.

Она была подопечной семьи.

Сломленная пташка.

Женщина, чей отец принял пулю за отца Даниила.

И в день нашей свадьбы, в день, который должен был укрепить союз между моей и его семьями, ее похитили, потому что Даниил проигнорировал звонок, чтобы сказать мне «да».

Это чувство вины было третьим, громоздким присутствием в нашей постели каждую ночь.

Я пододвинула бумагу через стол.

«Иди, — сказала я, ощущая вкус пепла на языке. — Спаси ее».

Даниил выхватил бумагу, и на долю секунды в его глазах промелькнуло что-то — не совсем мягкость, возможно, тупая боль сожаления.

«Это всего лишь бумага, Ева», — сказал он, наклоняясь, чтобы поцеловать меня в лоб, но я отпрянула — все мышцы моей шеи резко и непроизвольно сократились.

«Это ничего не значит, — настаивал он тоном, которым пытался убедить не столько меня, сколько себя. — Увидимся за ужином».

Он повернулся и вышел из кабинета, уже прижав телефон к уху.

Я смотрела ему вслед.

Он думал, что защищает меня.

Он думал, что, юридически разрывая наши узы каждый раз, когда у нее случался срыв, он ограждал от ее яда свои активы и меня.

Но он не понимал.

Порез от бумаги — это все равно рана, Даниил.

И после семнадцати восемнадцатый грозит обескровить тебя до конца.