Связанная жестоким контрактом генерального директора

В 7:45 утра каблуки Светланы простучали по мраморному полу вестибюля Башни Морозова. Охранник утренней смены кивнул ей. Она изобразила на лице улыбку, предназначенную для незнакомцев — теплую по краям, но пустую внутри.

— Доброе утро, госпожа Фокина.

— Доброе утро, Пётр.

Она приложила свой пропуск к считывателю служебного лифта и вошла внутрь. Двери с мягким пневматическим шипением закрылись. Как только она осталась одна, ее плечи опустились. Позвоночник изогнулся. Она прижалась лбом к прохладной металлической стене и вдохнула воздух так, словно только что тонула.

Лифт поднимался. Шестидесятый этаж. Шестьдесят первый. Перепад давления давил на барабанные перепонки, носовые пазухи, на чувствительную область за глазами. К горлу подступила тошнота.

Дзинь. Шестьдесят восьмой этаж.

Светлана выпрямилась. Разгладила юбку. Она пошла по коридору с высоко поднятой головой и взглядом, устремленным на линию окон в дальнем конце. Женский туалет был слева. Она толкнула дверь, проверила кабинки — пусто — и повернула задвижку.

Она успела дойти до последней кабинки, прежде чем ее колени ударились о плитку.

Тотчас же начались рвотные позывы, сильные и сухие. В желудке ничего не было. Она не ела со вчерашнего обеда, до гала-вечера, до отеля, до всего. Кислота обожгла горло. Мышцы живота свело судорогой, и каждое сокращение отдавалось новой мучительной болью в тазу, в тех разодранных местах, которые не исцелил даже горячий душ.

Слезы текли по ее лицу. Она даже не пыталась их вытирать.

Когда спазмы наконец прекратились, Светлана обмякла, прислонившись к перегородке. Ее лоб упирался в прохладный металл. Она закрыла глаза, и темнота за веками распахнулась, словно дверь.

Ей снова было семнадцать. Весенний бал в Академии Строгова. Она три месяца копила, чтобы купить платье в секонд-хенде, чтобы сделать прическу в салоне в торговом центре. Тимур Семин попросил ее встретиться у фонтана. Она думала...

Воспоминание всплыло с идеальной четкостью. Тимур, обнимающий за талию Ксению Астахову. Блеск для губ Ксении, сияющий под гирляндами. То, как они смотрели на нее, на ее платье, которое уже расходилось по шву, который она пыталась скрыть.

— Ты и вправду думала, что он пойдет с тобой? — спросила Ксения. Ее голос был словно мед с мышьяком. — С нищенкой? С паразиткой, живущей за счет щедрости семьи Тихоновых?

Вино было красным. Каберне, наверное. Дорогое. Оно ударило Светлану в грудь и брызнуло на подбородок, на горло, пропитав тонкую ткань и добравшись до кожи. Оно было холодным. Таким холодным.

— Держись подальше от нашего мира, — прошептала Ксения. — Тебе здесь не место.

Светлана резко открыла глаза. В туалетной кабинке пахло промышленным чистящим средством и ее собственным потом. Она нащупала телефон, пальцы не слушались. Экран загорелся. Один миллион долларов. Семь нулей. Достаточно, чтобы купить весь гардероб Ксении Астаховой и сжечь его.

Она рассмеялась. Звук сорвался с ее горла.

Она сделала это. Она действительно это сделала. Прошлой ночью она вошла в тот гостиничный номер с высоко поднятой головой и сердцем, колотившимся так сильно, что она думала, что потеряет сознание. Она потянулась к его галстуку дрожащими руками, пытаясь подражать тому, как это делали женщины в кино — медленно, уверенно, опасно.

Альберт Белов смотрел на нее так, будто она была прозрачной. Словно он видел ужас под тушью, неопытность под красной помадой. Его глаза... Боже, его глаза... словно у хищной птицы, словно у существа, что охотится с высоты и наносит удар прежде, чем ты успеваешь понять, что умираешь.

Она думала, что это она охотится на него. Она думала, что это она — паук.

Светлана прижала руку ко рту и почувствовала вкус соли. Ее снова сейчас стошнит.

Шаги в коридоре. Высокие каблуки. Кто-то подергал дверь туалета, обнаружил, что заперто, и пошел дальше.

Светлана вытерла лицо туалетной бумагой. Спустила воду. Она встала у раковины и включила воду, дождавшись, пока та станет ледяной, а затем плеснула ею на щеки, шею, в ямочку на горле. Женщина в зеркале походила на труп с хорошей костной структурой.

Она нашла свою пудреницу. Помаду. Тот самый красный, который она выбрала специально, потому что с ним у нее был вид женщины, которая ест мужчин на завтрак. Она нанесла ее с хирургической точностью.

Маска снова была на месте, когда она отперла дверь.

В коридоре стоял Савва Никонов, со стопкой папок под мышкой, прижав телефон к уху. Увидев ее, он сменил три выражения лица в быстрой последовательности — облегчение, беспокойство и что-то еще, что она не смогла прочесть.

— Светлана. Слава богу. — Он завершил звонок, не попрощавшись. — Он уже здесь. С семи утра. Он разносит утреннюю смену в пух и прах, как... — Савва замолчал. Его глаза сузились. — Ты в порядке?

— В порядке. — Она взяла у него папки. Ее пальцы не дрожали. — Какая встреча первая?

— Холдинг Меньшикова в девять, но... Светлана, он спрашивает именно тебя. Он швырнул свой кофе в стену, когда я сказал, что тебя еще нет.

Ее сердце сжалось. Один сильный удар, а потом — ничего. — Я разберусь.

Она пошла к дубовым дверям в конце коридора. Дверям в кабинет Альберта Белова. Они походили на врата чего-то библейского. Откуда не возвращаются.

Ее рука не дрогнула, когда она постучала.