Слишком поздно для сожалений: Мой бывший муж

Мой муж и сын были патологически одержимы мной, постоянно проверяя мою любовь тем, что осыпали вниманием другую женщину, Ксению. Моя ревность и страдания были для них доказательством моей преданности.

А потом случилась автомобильная авария. Моя рука, та самая, что писала отмеченные наградами партитуры к фильмам, была сильно раздроблена. Но Степан и Денис предпочли уделить первоочередное внимание незначительной травме головы Ксении, оставив мою карьеру в руинах.

Они наблюдали за мной, ожидая слёз, гнева, ревности. Но не получили ничего. Я была словно статуя, моё лицо — бесстрастная маска. Моё молчание выводило их из равновесия. Они продолжали свою жестокую игру, пышно празднуя день рождения Ксении, пока я сидела в уединённом углу и наблюдала за ними. Степан даже сорвал с моей шеи золотой медальон моей покойной матери, чтобы отдать его Ксении, которая затем намеренно раздавила его каблуком.

Это была не любовь. Это была клетка. Моя боль была для них развлечением, моя жертва — их трофеем.

Лёжа на холодной больничной койке в ожидании, я почувствовала, как любовь, которую я лелеяла годами, умирает. Она увяла и обратилась в пепел, оставив после себя нечто твёрдое и холодное. С меня хватит. Я не стану их исправлять. Я сбегу. Я уничтожу их.

Глава 1

Прежде чем Степан успел вынести вердикт, вперёд шагнул Денис. Его маленькое лицо было не детским, а точной копией отцовского — лишённое каких-либо читаемых эмоций.

— Сначала займитесь мисс Одинцовой, — заявил мальчик, его голос был резким, высоким эхом отцовской решительности. — Матери необходимо это видеть. Её досада — вот доказательство. Так мы знаем, что она не забыла нас. Она может и потерпеть; ждать — её привычка.

Под безжалостным светом хирургических ламп она впервые увидела жестокую арифметику, которая управляла их существованием: её страдание было входящими данными, их уверенность в её привязанности — результатом. Вечный двигатель, работающий на топливе её мучений.

Степан положил руку на плечо Дениса — жест молчаливого одобрения. Он обратился к врачу своим ровным, стерильным голосом:

— Вы слышали моего сына. Сначала позаботьтесь о госпоже Одинцовой.

Алиса наблюдала за ними — за своим мужем, за своим сыном. Слова мальчика отдавались эхом в пустоте её черепа. Пульсирующая агония в руке казалась чем-то далёким, сущим пустяком по сравнению с глубоким, удушающим давлением, которое опустилось ей на грудь, словно её погружали в бездну океана.

Это было не решение, продиктованное медицинской сортировкой, а декларация. Её боль была их зрелищем, её жертва — их призом.

Когда санитары покатили её каталку в сторону операционной, она увидела, как Степан и Денис склонились над койкой Ксении, их лица изображали тщательно выверенные маски беспокойства — пантомима для несуществующей аудитории.

Лёжа на накрахмаленном, жёстком белье больничной койки в ожидании, Алиса почувствовала, как привязанность, которую она взращивала десять лет, начала погибать. Она не сломалась, а скорее увяла, как растение, лишённое света, рассыпавшись в мелкую серую пыль и оставив после себя нечто твёрдое и леденящее.

В тумане боли и лекарств сформировалось ясное и чёткое решение.

С неё хватит. Она не станет их исправлять. Она сбежит. Она уничтожит их.

Через несколько часов она вышла из-под наркоза. Лицо врача было мрачным.

— Мне очень жаль, миссис Воробьёва. Мы сделали всё, что могли, но промедление было слишком долгим. Налицо значительное, необратимое повреждение нервов.

Ему не нужно было договаривать. Она знала.

Её призвание было уничтожено. Руки, которые когда-то вызывали к жизни симфонии из эфира, которые сплетали повествования из мелодий, теперь были просто плотью и костью. Животворящий дух исчез, отсечённый теми самыми инструментами, что в её жизни считались проявлением любви.

Следующие несколько дней в больнице прошли как в тумане. Степан и Денис навещали её, всегда в сопровождении Ксении. Они суетились вокруг Ксении, которая выжимала из своих незначительных травм всё, что только можно, едва взглядывая на Алису.

Они наблюдали за ней, ожидая слёз, гнева, ревности.

Они не получили ничего. Мышцы её лица, казалось, оборвали связь с её волей; изобразить эмоцию было так же тщетно, как приказывать конечности, которая тебе не принадлежит. Она ощущала лишь медленную, подобную приливу, пульсацию крови под кожей, и ничего более.

В день выписки её ждал адвокат. Она позвонила ему из больницы с одноразового телефона, который прятала много лет.

— Всё готово, — сказал он, протягивая ей папку.

Она взяла её здоровой левой рукой.

Вернувшись в огромный дом, где каждый шаг, казалось, тонул в густом ворсе персидских ковров, а воздух, пропитанный запахом лимонной полироли и одеколона Степана, ощутимо давил на лёгкие, она прошла мимо гостиной, где смеялись Степан, Денис и Ксения. Они замолчали, когда она вошла, наблюдая за ней, но она их проигнорировала.

Она направилась напрямик в личный кабинет Степана — комнату, в которую ей никогда не разрешалось входить. Дверь была заперта, но она изучила его привычки. Ключ был в книге с вырезанными страницами на полке — «Искусство войны».

Внутри комната была такой, как она и ожидала. Тёмное дерево, кожа, массивный стол. Но за книжным шкафом она нашла то, что искала на самом деле. Едва заметный шов на обоях. Она нажала, и потайная дверь открылась.

Комната была святилищем. Посвящённым ей.

Все стены были увешаны фотографиями Алисы. Случайные снимки, сделанные без её ведома. Алиса спит, Алиса сочиняет музыку, Алиса плачет. Это была хроника её жизни с ним, задокументированная через объектив преследователя. На полках стояли предметы. Лента из её волос. Разбитая чашка, из которой она когда-то пила. Программка с её первого концерта.

Это была коллекция одержимого.

Её накрыло воспоминание, резкое и болезненное. Их первая встреча. Он казался таким отстранённым, таким незаинтересованным. Она годами добивалась его, пытаясь заслужить его любовь, ошибочно принимая его холодную собственническую натуру за глубокое, невысказанное чувство.

На пьедестале она увидела маленькую запертую шкатулку. Она принадлежала Денису. Внутри, она знала, будут похожие «сокровища». Прядь её волос, которую он отрезал, пока она спала. Ручка, которую она потеряла. Он был сыном своего отца.

Так долго она говорила себе, что это просто их способ выражения чувств. Что её терпение, её выдержка в конце концов излечат эту болезнь.

События в больнице развеяли эту иллюзию. Это была не привязанность, а тщательно позолоченная клетка.

С холодной решимостью она вышла из святилища, оставив дверь открытой. Она пошла в свою комнату и начала собирать вещи — не одежду, а воспоминания. Она взяла свадебный альбом и выбросила его в мусор. Она взяла их совместные фотографии в рамках и разбила их, одну за другой.

Она стирала их из своей жизни.

Позже вернулись Степан, Денис и Ксения, пронесясь мимо неё со шлейфом смеха, который эхом разнёсся по огромному залу. Они всё ещё были поглощены своим странным ритуалом.

Денис увидел её и гордо объявил:

— Ксения остаётся на ужин. Она наш особый гость.

Он посмотрел на отца, тот кивнул, не сводя глаз с Алисы, ожидая её реакции. Они ждали сцены.

Их улыбки померкли. Это отклонение не входило в их сценарий. Отсутствие у неё боли было для них тревожной аномалией.

Ксения, никогда не упускавшая возможности, начала указывать на мебель.

— Степан, дорогой, я думаю, этот синий диван будет гораздо лучше смотреться вон там. И эти шторы такие унылые.

— Всё, что захочешь, Ксюша, — громко сказал Степан, чтобы Алиса услышала. Он пытался вывести её из себя.

Перемены в её доме, в её пространстве, больше ничего не значили.

Ксения бросила на неё взгляд, в котором смешались триумф и беспокойство.

— А у тебя нет своего мнения, Алиса?

За неё ответил Степан:

— Её мнение не имеет значения.

Ужин был представлением жестокости. Степан и Денис кормили Ксению с вилки, расхваливали её бессмысленную болтовню и обращались с Алисой как с призраком за столом.

Алиса ела машинально. Она возвела вокруг себя крепость, построенную из точных, механических движений столового этикета, и за её стенами их шум был лишь далёким, бессмысленным звуком. И тут кусок стейка застрял у неё в горле.

Она не могла дышать. Она ахнула, схватившись руками за шею.

На секунду в глазах Степана и Дениса мелькнула паника. Степан начал было подниматься со стула.

— Ай! — вскрикнула Ксения, уронив вилку. — Кажется, я порезала палец! — Она подняла руку, на которой из крошечной, почти невидимой царапины выступила одна капля крови.

Чары развеялись. Краткая вспышка человеческого беспокойства угасла, и их внимание вернулось к знакомой, хорошо отрепетированной литургии расчётливой жестокости.

Степан бросился к Ксении.

— Ты в порядке? Дай посмотреть.

Денис побежал за аптечкой.

Алиса задыхалась, зрение начало расплываться по краям, а они суетились из-за бумажного пореза.

Сильный кашель сотряс её тело, и она выплюнула кровь на белую скатерть. Затем она рухнула, глухо ударившись головой о пол.

Последнее, что она услышала, прежде чем её поглотила тьма, был голос Степана, полный театрального раздражения.

— Посмотрите, что она наделала. Всё что угодно, лишь бы привлечь внимание.

Она очнулась на холодном паркете, с медным привкусом крови на языке. В доме стояла глубокая тишина. Они бросили её на полу.

Она с трудом поднялась, всё тело болело. Она посмотрела на кровавое пятно на белоснежной скатерти.

Она встретилась взглядом со Степаном, который вернулся в комнату. Он наблюдал из дверного проёма.

— Неплохое представление, — сказал он холодным голосом.

— Ты жалок, — прошептала Алиса охрипшим голосом.

Он, конечно, всё отрицал.

— Мы беспокоились о Ксении. А ты просто устроила драму.

Алиса слишком устала, чтобы спорить. Она закрыла глаза.

— Когда вы прекратите? — спросила она, и вопрос прозвучал лишь призрачным шёпотом. — Когда закончится этот спектакль?