Обожженная ядом, спасенная дьяволом

От лица Алевтины

Мои пальцы застыли на холодной металлической пряжке ремня не из-за минусовой температуры, а потому, что туман в моей голове рассеялся ровно настолько, чтобы я узнала смотрящие на меня глаза.

Они были черными, бездонными и лишенными всякого человеческого тепла. Я уже видела эти глаза: на первых полосах газет под кричащими заголовками о бандитских войнах и один раз — во плоти, три года назад, в переполненном бальном зале на благотворительном вечере.

*Дмитрий Давыдов.*

Воспоминание ударило меня, как физический удар. Мне было девятнадцать, я была глупой и высокомерной и публично дала пощечину одному из его капо за непристойный комментарий. Музыка смолкла. В зале воцарилась тишина. А из тени балкона за мной наблюдал Дмитрий, помешивая скотч в бокале, с выражением скучающего, смертоносного обещания на лице. На следующий день мой отец потратил целое состояние, чтобы загладить это оскорбление.

Я не просто напала на незнакомца. Я оскверняла Железного Короля Чикаго.

— Коснись меня, — прохрипел он, его голос был напряжен от смеси агонии и угрозы, — и я сдеру кожу с твоих костей.

Страх, острый и первобытный, пронзил мою грудь. Но тут же снова нахлынул жар — приливная волна жидкого огня, от которой у меня поплыло в глазах. Мое сердце колотилось о ребра, как пойманная в ловушку птица, афродизиак военного образца превращал мою кровь в кислоту. Если я не остыну сейчас же, мои органы откажут.

Смерть от огня или смерть от Дьявола?

— Я лучше умру от твоей руки позже, — прошептала я дрожащим голосом, — чем сгорю заживо прямо сейчас.

Я не дала ему времени осознать мою дерзость. Движимая инстинктом выживания, который затмил всякий стыд, я рванула его ремень. Звук расстегивающейся молнии эхом пронесся по тихой морозильной камере, словно выстрел.

Он попытался пошевелиться, из его горла вырвался гортанный рев ярости, но тело предало его. Какой-то паралич сковал его — старое боевое ранение или неврологическая реакция на сильный холод — его смертоносные конечности были обездвижены. Он был хищником в ловушке, а я — отчаявшейся добычей, которая сама лезет ему в пасть.

Я спустила трусики и оседлала его.

В тот момент, когда моя пылающая плоть встретилась с неестественным льдом его кожи, нас обоих пронзила ударная волна. Я ахнула, моя голова откинулась назад, когда холод впился в меня, нейтрализуя яд в моих венах. Это была агония. Это было спасение.

— Ах ты, маленькая шлюха, — прошипел он, его руки беспомощно дергались по бокам.

Я проигнорировала его оскорбления. Я проигнорировала то, как его тело оставалось напряженным от ненависти, даже когда биология вызвала у него предательскую реакцию. Я прижалась сильнее, ища трения, ища холода, используя его как инструмент, чтобы привязать свою душу к телу.

На мгновение мир сузился до яростного столкновения температур — его лед гасил мой огонь, мое тепло растапливало его паралич. Облегчение было настолько сильным, что граничило с религиозным экстазом. У меня потемнело в глазах, и последнее, что я почувствовала, — это его сердце, хаотично и гулко бьющееся о мою грудь.

*

Звук тяжелых ботинок по металлу вытащил меня из небытия.

Я ахнула, резко открыв глаза. В морозильной камере все еще было холодно, но смертельный жар в моей крови спал до тупой пульсации. Я лежала на Дмитрии, мое платье было разорвано, мои конечности переплетены с его.

Прежде чем я успела отползти, рука — большая, мозолистая и больше не парализованная — сомкнулась на моем горле.

Дмитрий очнулся. И он мог двигаться.

Он сжал руку, перекрывая мне воздух, его лицо было в нескольких дюймах от моего. В его глазах была абсолютная жажда убийства.

— Назови мне хоть одну причину, — прорычал он, вдавливая большой палец в мою трахею, — почему я не должен свернуть тебе шею.

— Я… — я вцепилась в его запястье, мой голос был лишь сдавленным хрипом. — Я спасла… тебя.

Его хватка не ослабла, но глаза сузились. Он знал, что это правда. Мое тепло перезапустило его замерзшую систему, так же как его холод спас мою. Мы были уравнением, которого не должно существовать.

— Вот она! Сзади!

Пронзительный голос за тяжелой железной дверью разрушил этот момент. *Глория.*

Голова Дмитрия резко повернулась к двери. Он отпустил мое горло, оттолкнув меня с такой силой, что я проехалась по ледяному полу.

— Прикройся, — приказал он, вставая. Он не торопился. Он двигался с ужасающей грацией высшего хищника, натягивая брюки и застегивая ремень, словно заканчивал деловую встречу, а не сексуальный контакт.

Я поспешно попыталась натянуть платье, мои пальцы неуклюже цеплялись за разорванную ткань.

Тяжелую дверь морозильной камеры рывком распахнули.

Свет от мощного газового фонаря залил маленькое помещение, на секунду ослепив меня.

— Я же говорила! — Голос Глории был торжествующим, пропитанным ядом. — Она неделями тайком с ним встречается! Она порочит имя Золотовых на нашем же складе!

Зрение прояснилось. В дверях стояла Глория, а по бокам от нее — моя бабушка Клементина, мой отец Климентий и мой брат Корнелий. Ее лицо раскраснелось от победы, а глаза осматривали место происшествия в поисках ничтожного портового рабочего, которому она заплатила, чтобы погубить меня.

Вместо этого ее взгляд упал на стоящего надо мной гиганта без рубашки, покрытого шрамами.

Клементина издала испуганный визг, прижав руку ко рту.

— Алевтина! У тебя нет ни капли стыда? Изменять своему жениху с… с этим животным?

Глория шагнула вперед, презрительно скривив губу, слишком ослепленная собственной интригой, чтобы осознать всю серьезность тени, в которую она только что ступила. Она увидела кровь на полу, мой растрепанный вид и спину мужчины.

— Посмотрите на нее, — усмехнулась Глория, указывая на меня. — Шлюха.

Дмитрий медленно обернулся.

Воздух в морозильной камере, казалось, остыл еще на десять градусов. Он не говорил. Он просто посмотрел на Глорию, затем на моего отца и, наконец, остановил свой взгляд на мне. Это был не взгляд любовника. Это был взгляд человека, которому только что вручили ключи от королевства, которое он намеревался сжечь дотла.