Обожженная ядом, спасенная дьяволом

От лица Алевтины

Ослепительный свет газовой лампы отбрасывал длинные, искаженные тени на покрытые инеем металлические стены морозильной камеры. Воздух был пропитан металлическим запахом моей крови, пронизывающим холодом и тяжелыми, опасными последствиями того, что только что произошло между мной и самим Дьяволом.

Глория шагнула вглубь ледяной комнаты, ее лицо исказилось в маске торжествующего отвращения. Она не смотрела на лицо мужчины. Она была слишком занята, разглядывая мое разорванное платье и синяки, проступающие на бледной коже, упиваясь моим падением, как изысканным вином.

— Я знала, что ты — позор, Алевтина, но это? — Голос Глории пронзительно отозвался от покрытых льдом стен. Она указала наманикюренным пальцем на широкую, покрытую шрамами спину Дмитрия. — Ты расторгаешь помолвку и оскверняешь имя Золотовых ради какого-то случайного боевика? Кто он, безымянный громила, которого ты подобрала в подпольном казино?

Моя бабушка, Клементина, сжала жемчуг на шее, ее лицо побледнело от драматического ужаса.

— Подумать только, я растила тебя как подобает леди. Ты — болезнь для этой семьи, Алевтина. Климентий, посмотри, что натворила твоя дочь!

Мой отец, Климентий, застыл у дверного проема. Его взгляд метался между мной и массивным силуэтом мужчины, нависшего надо мной, и сквозь его первоначальный гнев пробилась тень беспокойства. Рядом с ним мой старший брат, Корнелий, хранил полное молчание. Корнелий смотрел на меня без отвращения; он уставился на спину Дмитрия, его поза напряглась, словно он только что наступил на мину.

Дрожащими, онемевшими пальцами я стянула разорванные края лифа. Военный афродизиак все еще тупой, ядовитой болью пульсировал в моих венах, но откровенное невежество Глории подарило мне внезапный, резкий прилив ясности.

Я заставила себя встать. Колени дрожали, но я выпрямила их, отказываясь съеживаться перед кузиной, которая пыталась меня уничтожить.

— Боевик? — прохрипела я, мой голос был сломленным, сдавленным звуком, которому все же удалось прорезать ледяной воздух. Я холодно, безрадостно улыбнулась. — Глория, человек, которому ты заплатила, — кто угодно, но он определенно лучше того бесполезного ничтожества, Трофима.

Победная ухмылка исчезла с лица Глории, словно я дала ей пощечину. Вся краска сошла с ее щек, и в резком свете лампы она выглядела болезненно.

— Трофим? — пролепетала она, ее глаза лихорадочно метнулись к нашей бабушке. — Я... я не понимаю, о чем ты говоришь! Не пытайся переложить на меня вину за свое отвратительное, шлюшье поведение! Это тебя застали полуголой с головорезом!

Она рыла себе могилу серебряной ложкой.

За все время ее истерической вспышки Дмитрий не издал ни звука. Он не кричал. Он не защищался. Он просто закончил поправлять манжеты своих сшитых на заказ брюк, его движения были медленными, обдуманными и абсолютно ужасающими.

Затем Железный Король Чикаго обернулся.

Свет лампы выхватил жестокие, рваные шрамы, пересекавшие его грудь, а затем осветил лицо. Его выражение было маской абсолютного, смертельного спокойствия. Его бездонные черные глаза впились в Глорию.

Температура в комнате, казалось, упала еще на двадцать градусов. Наступившая тишина была настолько тяжелой, что ощущалась как физический груз, давящий на грудь.

Глория открыла рот, чтобы выкрикнуть еще одно оскорбление, но слова замерли у нее в горле. Ее первобытные инстинкты, погребенные глубоко под высокомерием, наконец-то проснулись и закричали. Глядя на такого мужчину, видишь не головореза. Глядя на него, видишь конец своей жизни.

— Д-Давыдов, — выдавил из себя отец, имя вырвалось из его горла, как предсмертный хрип. Климентий отшатнулся назад, наткнувшись на тяжелую железную дверь. Вся его праведная ярость испарилась с лица, сменившись чистым, неподдельным ужасом.

Глория перестала дышать. Ее глаза расширились до слез, когда она наконец осознала, в чью тень заступила. Она не просто оскорбила мужчину, она публично унизила Дона. В нашем мире это был автоматический смертный приговор.

Дмитрий не обратил внимания на ужас моего отца. Он даже не моргнул. Он просто продолжал смотреть своим мертвым, пустым взглядом на Глорию, излучая настолько чистое убийственное намерение, что волосы у меня на затылке встали дыбом. Вендетта уже была написана в его глазах.

Тяжелые, ритмичные шаги раздались из бетонного коридора за пределами морозильной камеры, нарушив удушающую тишину. Кто-то шел.