Вместе мы восстаём из пепла

Шарлин Карпова

Тишина в больничной палате давила физически, сжимая грудь, мешая дышать. Её нарушали лишь тихий, ритмичный писк кардиомонитора Глории и стерильный шёпот системы вентиляции. Мы лежали на соседних кроватях, две сломанные куклы в стерильной белой коробке.

Я чувствовала, как призрак моего разговора с Кириллом, состоявшегося час назад, всё ещё висел в воздухе, словно ядовитый дым. Интересно, слышала ли Глория его сквозь свой беспокойный, вызванный обезболивающими сон. Надеюсь, нет. Никто не должен слышать такой поток яда, особенно сейчас.

С кряхтением от боли я села. Каждая мышца кричала от протеста. Рёбра были в синяках, голова раскалывалась, но именно вид моих рук заставил желчь подступить к горлу. Они были укутаны в толстые белые бинты, беспомощно лежа на хрустящих больничных простынях. Слова доктора повторялись в моей голове, как проклятие: «Повреждение нервов. Тяжёлое. Необратимое».

Моя карьера. Моя личность. Сама моя душа. Всё исчезло.

Слёзы, которых, как мне казалось, у меня больше не было, защипали уголки глаз. Я посмотрела на Глорию. Её лицо было пепельным, веснушки выделялись, как крошечные коричневые пятнышки на мраморной статуе. Даже во сне её брови были сведены от боли, а рука защищающе лежала на животе.

Её плоском животе.

Новая волна горя, острая и жестокая, обрушилась на меня. За неё. За племянника, которого я никогда не увижу. За радость, которую у нас украли.

— Какими же мы были дурами, правда? — прошептала я хриплым голосом.

Глаза Глории дрогнули и открылись. Они были тусклыми от усталости и скорби. Она ничего не сказала, просто смотрела на меня.

— Думать, что хоть что-то из этого было правдой, — продолжила я, и горький смешок сорвался с моих губ. — Грандиозные свадьбы, обещания… «Я всегда буду защищать тебя, Шарлин». Кирилл сказал мне это у алтаря.

Я увидела в её глазах отблеск такого же болезненного узнавания. Кай, вероятно, кормил её точно такими же словами.

— Он звонил, знаешь, — призналась я, и стыд обжёг мне щёки. — Пока ты спала.

Выражение лица Глории стало жёстким.

— Что он сказал?

— Он обвинил меня в том, что я устраиваю драму. Что я пытаюсь испортить ему вечер с Флоренс. Он сказал… он сказал, что женитьба на мне была самой большой ошибкой в его жизни и что как только эта «выходка» закончится, он подаст на развод.

Слова повисли между нами, уродливые и окончательные. Я пыталась выглядеть безразличной, пожать плечами, как будто это не имело значения, как будто моё сердце не было разбито вдребезги. Но слёзы предали меня, хлынув и прочертив горячие дорожки по щекам.

Глория протянула руку, её пальцы коснулись моей забинтованной руки.

— Тогда пусть, — сказала она, её голос был на удивление твёрдым, хотя и пронизанным глубокой, до мозга костей, болью. — Пусть оба уходят. Как только мы сможем выйти отсюда, Шар, мы уйдём. Мы подадим на развод первыми.

Я уставилась на неё, на ту яростную решимость, что застыла в её взгляде. Это был взгляд, которого я не видела давно. Прежняя Глория. Та, что боролась за то, чего хотела, до того, как Ковалёвы сгладили её острые углы и усмирили её огонь.

Сдавленное рыдание вырвалось у меня, и я кивнула. Это было освобождение. Поток горя, ярости и разбитого сердца, который я сдерживала с тех пор, как очнулась в этом кошмаре. Я плакала по своим рукам, по своей утраченной музыке. Я плакала по Глории, по её потерянному ребёнку. Я плакала по двум наивным девочкам, которыми мы были, которые искренне верили, что нашли любовь.

Мы были так слепы.

Ухаживания были стремительными. Кай и Кирилл Ковалёвы были словно принцы из сказки — красивые, властные, обаятельные. Они преследовали нас без устали, осыпая подарками и вниманием, заставляя нас чувствовать себя единственными женщинами в мире. Мы влюбились, по уши и без оглядки.

Трещины начали появляться после того, как в их жизнь вернулась Флоренс Акопова, их сводная сестра. Её собственный брак развалился, и она прибежала обратно к своим обожающим сводным братьям. Внезапно наши звонки оставались без ответа. Свидания отменялись. Кай, который раньше смотрел на Глорию, как на солнце, казалось, едва замечал её. А Кирилл… он начал проводить ночи вне дома, возвращаясь под утро с запахом виски и дешёвых духов, его оправдания были неубедительными и оскорбительными.

Мы думали, что это просто временный этап, что они отвлечены драмой Флоренс. Мы никогда не предполагали, что правда была гораздо уродливее. Мы не были их любовью. Мы были их пешками. Способом отомстить бывшему мужу Флоренс, их деловому сопернику, которого они презирали. Женитьба на нас, двух знаменитых и любимых в городе фигурах, была пиар-ходом, средним пальцем, показанным их врагу.

Все сладкие шёпоты, обещания вечности… всё это было ложью. Их сердца всегда принадлежали Флоренс. Мы просто жили в её тени, временные обитатели места, которое всегда было зарезервировано для неё.

Осознание этого было холодным, твёрдым камнем в моём животе. Они не просто пренебрегали нами. Им всегда было на нас наплевать.

— Мои руки, Гло, — прошептала я, и слова разрывали меня на части. — Они… они теперь бесполезны. Я больше никогда не смогу играть.

Глория нежно сжала мою руку.

— А я… доктор сказал, что из-за повреждений… маловероятно, что я когда-либо смогу выносить ребёнка до конца срока.

Мы посмотрели друг на друга, и весь сокрушительный масштаб наших потерь обрушился на нас. Мы отдали всё ради этих мужчин. Ради лжи.

А они не дали нам ничего, кроме руин.