Слишком поздно для сожалений: Возвращение бывшей жены

Жизнь моего отца зависела от платежа в 50 000 долларов от моего мужа-миллиардера, Алексея. Но деньги контролировались через унизительное приложение, которым управляла глава его администрации, Ксения — женщина, которая хотела занять моё место и ненавидела меня до глубины души.

Когда у моего отца диагностировали редкую форму лейкемии, Ксения увидела свой шанс. Она отклонила срочный запрос на его жизненно важное лечение, сославшись на «недостаточность документации». Мой муж, когда я наконец до него дозвонилась, сказал мне перестать драматизировать, что он доверяет Ксении в этом вопросе, но велел ей «держать меня в узде, только не заходить слишком далеко».

Эти слова были смертным приговором.

Пока мой отец умирал, я планировала свой побег. Держа его за руку, я тайно скачивала финансовые отчёты за три года, каждый унизительный запрос, каждый жестокий отказ. В ночь, когда он скончался, мои приготовления были завершены.

Через день после похорон я увидела новый пост Ксении в социальной сети. Гламурное фото, где она и Алексей на торжественном гала-вечере. Его рука покоилась на её спине. Подпись: «Отмечаем ещё одну грандиозную победу с провидцем Алексеем Фирсовым! #СильнаяПара».

Они праздновали. Я проникла в домашний кабинет Алексея, поставила урну с прахом моего отца прямо в центр его полированного стола из красного дерева и сделала фотографию.

Затем я оставила комментарий под их улыбающимися лицами.

«Ксения, ты выглядишь сногсшибательно. Вдохновляет, как вы празднуете такие „победы", пока я хороню своего отца, который умер, потому что ты удержала 50 000 долларов на его лечение. Возможно, тебе будет так же удобно обработать и эти документы на развод. P.S. Алексей, проверь свой стол, там для тебя особая посылка».

Я прикрепила фотографию.

Глава 1

От лица Эммы Рожковой

Когда-то сумма в пятьдесят тысяч казалась мне важной вехой — цифрой, которую можно было связать со скромным автомобилем, годом обучения в государственном университете или первоначальным взносом за ещё не прожитую жизнь. Но четвёртого октября пятьдесят тысяч долларов стали точной, рассчитанной ценой сердцебиения моего отца.

Моего отца, Аркадия Рожкова, продали за эту сумму. И не незнакомец, а система, принадлежавшая моему мужу. Система, которой управляла женщина, чья ненависть ко мне была настолько чистой, настолько кристальной, что её можно было принять за профессиональное усердие.

Я вышла замуж за Алексея Фирсова, полагая, что меняю свою независимость на безопасность. Я была архитектурным гением, но в то же время сиротой в практическом смысле. Моя мать умерла, когда мне было двенадцать, оставив отца растить меня на зарплату школьного учителя черчения. Когда Алексей ворвался в мою жизнь во время Международного гала-вечера дизайна — весь такой харизматичный, в сшитых на заказ костюмах, — он шептал обещания, звучавшие как чертежи. «Я поддержу твоё видение. Тебе больше никогда не придётся беспокоиться о стоимости материалов».

Я отказалась от аспирантской стипендии в Московском физико-техническом институте. Я отказалась от своей тесной студии, пахнущей скипидаром и амбициями. Я вошла в пентхаус, где окна были настолько чистыми, что каждый раз, выглядывая из них, я чувствовала, будто падаю в небо. И на три года я попала в позолоченную клетку, где каждый мой вздох должен был быть зарегистрирован, обоснован и одобрен через приложение под названием «Семейный фонд „Фоли"».

Эту клетку построила Ксения Лапина. Она была главой администрации Алексея, женщиной, высеченной изо льда и амбиций. Она смотрела на меня так, будто я была пятном на безупречном стекле репутации Алексея. Раньше я думала, что это ревность. Позже я узнала, что яд был куда глубже.

Но осенью, когда мой отец угасал, всё это не имело значения. Единственное, что имело значение, — это слово, которое использовал гематолог: «рефрактерная». Редкая форма лейкемии, которая смеялась над стандартной химиотерапией. Существовал экспериментальный протокол, стоимость: 50 000 долларов. Оплата при поступлении.

Я позвонила Алексею. Телефон звонил, пока не ответила его ассистентка. «Госпожа Фирсова, господин Фирсов на совещании по портфелю. Это по поводу приложения Фонда?»

Всегда дело было в приложении.

Я сидела у кровати отца, пока он спал, его дыхание было влажным хрипом. Я открыла приложение. Интерфейс был стильным, серым и корпоративным, созданным, чтобы я чувствовала себя сотрудницей, выпрашивающей аванс. Я загрузила коды по МКБ-10, отчаянное письмо врача, банковские реквизиты больницы. Я озаглавила запрос: «СРОЧНО: ЖИЗНЕННО ВАЖНОЕ ЛЕЧЕНИЕ ДЛЯ АРКАДИЯ РОЖКОВА».

Я нажала «Отправить».

В ту ночь я вернулась домой в пентхаус. Алексей был на конференц-звонке с Токио. Я стояла в дверях его кабинета, пещеры из красного дерева и света мониторов. Он поднял один палец, не глядя на меня. «Подожди».

Когда он наконец повесил трубку, он улыбнулся той улыбкой, от которой у меня раньше таял позвоночник. «Эмма. Ты выглядишь уставшей. Всё ещё не спишь? Ты же знаешь, я ненавижу, когда у тебя появляются круги под глазами перед гала-вечером».

«Моему отцу нужно пятьдесят тысяч долларов на лечение».

Улыбка дрогнула лишь на долю секунды. «Ты подала запрос в Фонд?»

«Алексей, он умирает. Время клеточного окна на исходе».

«Для этого у нас и есть процедура, милая. Она поддерживает порядок. Ксения говорит, что твои заявки всегда в беспорядке — отсутствуют чеки, неясные цели. Просто подай её заново, как следует. Не драматизируй».

Не драматизируй.

Я спроектировала консольный павильон, который выиграл Притцкеровскую премию для молодых дарований. Я рассчитывала допуски по несущей способности, от которых инженеры плакали от радости. А он говорил мне, что я не умею заполнять форму на возмещение расходов.

Я вернулась в больницу. В пентхаусе я больше не спала.

Следующие три дня слились в писк мониторов и угасающие силы моего отца. Человек, который когда-то поднимал меня на плечи, теперь весил меньше моей сумки с чертёжными инструментами. Его рука, некогда такая уверенная с рейсшиной, дрожала, сжимая мою.

«Ты его просила? — прошептал отец. — Не ссорься с ним, Эмма. Он твой муж».

«Он — тюремщик», — ответила я.

Уведомление пришло, когда я помогала ему пить воду. Звоночек. Такой бездушный.

«Статус: Отклонено. Причина: Недостаточная медицинская документация. Пожалуйста, повторно подайте заявку с нотариально заверенным письмом от врача с подробным описанием конкретного экспериментального протокола и прогнозируемыми показателями успеха на основе рецензируемых исследований, опубликованных в течение последних шести месяцев».

Рецензируемое исследование лечения, которое по определению было экспериментальным и новым. Это была бюрократическая ловушка, созданная Ксенией Лапиной, чтобы поглотить оставшиеся часы жизни моего отца.

Я позвонила на линию связи Фонда. Ксения ответила лично. Её голос был медовым мышьяком. «Госпожа Фирсова. Вижу, вы получили обновление. Я знаю, это расстраивает, но у нас есть фидуциарная обязанность перед имуществом семьи Фирсовых. Мы не можем просто так раздавать капитал на недоказанные методы лечения. Это создаёт плохой прецедент. Возможно, если бы вы вели более точный учёт своих личных расходов во втором квартале, алгоритм был бы более снисходителен».

«Ксения, — сказала я голосом, спокойствие которого напугало меня саму, — я запомню этот момент».

Она рассмеялась. «Наслаждайтесь визитом к отцу, госпожа Фирсова. Я слышала, вид из онкологического отделения в это время года прекрасен».

В тот момент моя любовь к Алексею умерла. Мой отец не просто умирал. Его убивали служебной запиской.

Пока отец спал, я работала. Я использовала одноразовый телефон и VPN, пропущенный через три страны. Юрий, мой старый друг и корпоративный юрист, провёл меня через чёрные ходы. Ксения думала, что она такая умная, пряча логи серверов. Но она забыла, что архитектор системы — не архитектор оборудования.

Я нашла временные метки. Я нашла IP-адреса. Я нашла протоколы, которые перенаправляли «неиспользованное супружеское пособие» на дочерний счёт, которым управляла Ксения.

И я нашла голосовые заметки на телефоне моего отца — извинения за то, что он стал обузой, за то, что стоил мне брака.

Я сидела в ванной с включённой водой и рыдала в полотенце. Затем я умылась, снова накрасила губы и вернулась к его постели, чтобы держать его за руку и планировать уничтожение мира Алексея Фирсова.

Он умер в 3:47 утра во вторник. Аппарат показал прямую линию. Это был звук конца света.

Я поцеловала его в лоб. Он почти мгновенно стал холодным. Я взяла его потрёпанный кожаный чертёжный кейс и вышла из палаты.

Месть началась не с крика. Она началась со стрижки.