Нежеланная наследница: Миллиардное возвращение

От лица Лизы:

Горничная с поджатым, недовольным лицом схватила меня за руку и потащила от парадного входа к узкой тропинке, которая огибала особняк сбоку. Камни были холодными под моими босыми ногами. Она не разговаривала со мной, просто тащила меня, как непослушное животное.

Мы вошли через тяжелую стальную дверь в огромный гараж. В воздухе пахло маслом и дезинфицирующим средством. Прежде чем я успела рассмотреть парк блестящих автомобилей, из угла донесся низкий рык.

Огромный доберман, его тело — гладкое черное оружие, двинулся ко мне. Его зубы были оскалены, угрожающий рокот вибрировал в его груди. Я замерла, кровь застыла в жилах. Горничная просто отступила, прижав руку ко рту, не делая ни малейшей попытки помочь.

Пес, Зевс, зажал меня у стены из шин, его горячее дыхание опалило мне лицо. Я зажмурилась, ожидая укуса.

«Зевс! Ко мне!»

Резкая команда прорезала воздух. Я открыла глаза и увидела Киру, девочку в розовом платье, стоящую в дверном проеме, ведущем в дом. Она посмотрела на меня, сморщив нос от отвращения.

«Он никогда так не делает», — сказала она обвиняющим тоном. «От тебя, должно быть, отвратительно пахнет».

Горничная подбежала к ней.

«Мисс Кира, вы в порядке? Я не знаю, почему он так себя ведет».

Кира погладила голову пса, который теперь преданно прижимался к ее ноге.

«Ему теперь, наверное, нужна ванна. Уберите его от... нее».

Она сказала «нее» так, будто это было грязное слово.

Горничная и садовник оттащили меня к хозяйственной раковине и облили холодной водой из шланга, докрасна оттирая мою кожу жесткой щеткой, предназначенной для мытья полов. Я дрожала, сжимая челюсти, чтобы не стучали зубы, мое тонкое платье прилипло к телу. Унижение было физической тяжестью, давившей на меня, душившей меня.

Пока они вытирали меня грубой тряпкой, всплыло воспоминание, резкое и настойчивое. Моя мама. Арахис. Борис однажды, в редкий момент того, что он называл добротой, дал ей конфету. Ее горло сжалось. Лицо распухло. Я помню, как она задыхалась, ее кожа покрылась красными пятнами. Борис смеялся, но я была в ужасе.

Сильная аллергия на арахис.

Из дома доносился запах еды. Они будут готовить для нее ужин. Я должна была их предупредить.

Не обращая внимания на резкое «Эй!» горничной, я бросилась через открытую дверь в главный дом. Я пробежала через безупречную прачечную и оказалась в сверкающей кухне из нержавеющей стали, которая была больше всей нашей хижины.

Повара в белых колпаках суетились, выкрикивая приказы. В воздухе стоял густой запах жареного мяса и трав. На столешнице повар что-то молол в ступке. Арахис.

«Стойте!» — крикнула я, мой голос был тонким и слабым. «Нельзя это использовать! Моя мама... она не может это есть. Она умрет!»

Один из поваров, крупный мужчина с красным лицом, обернулся ко мне.

«Какого черта? Убирайся отсюда, воришка! Уже еду воруешь?»

Он не слушал. Ему было все равно. Он сильно толкнул меня, и я попятилась назад, ударившись головой об угол стального стола. Боль взорвалась за глазами. Когда я, ошеломленная, сползла на пол, он пнул меня в бок.

«Я сказал, убирайся!»

В этот момент вошел мужчина в костюме, дворецкий.

«Что здесь за шум?» — потребовал он. Он увидел меня на полу и усмехнулся. «Уберите это».

«Она пыталась украсть еду, Афанасий Петрович», — сказал повар.

Затем Афанасий Петрович начал перечислять главному повару диетические потребности моей матери.

«У госпожи Морозовой список сильных аллергий. Никакого арахиса, никаких моллюсков, никакой клубники. Ее блюда должны готовиться в полностью стерильной среде. Используйте только предназначенную для этого посуду. Господин Морозов не потерпит никаких ошибок».

Мое предупреждение было бесполезным. Они уже знали. Но удар все еще отдавался болью в боку.

Меня изгнали на небольшую террасу за столовой. Через стеклянные двери от пола до потолка я смотрела, как они едят. Стол ломился от еды, сверкая хрусталем и серебром. Они смеялись и разговаривали. Дмитрий сидел рядом с моей матерью, его рука накрывала ее руку на столе. Он наклонился и указал на слабый серебристый шрам на ее предплечье. Ее улыбка померкла. Вся семья это заметила. Диана Игоревна протянула руку и погладила ее другую руку. Кира положила голову ей на плечо. Дмитрий поцеловал ее в висок. Они были крепостью утешения, а я была снаружи, глядя внутрь.

Одна горячая слеза прочертила дорожку сквозь грязь на моей щеке. Я быстро вытерла ее. Моя мама ни разу не прикоснулась к моим шрамам.

Позже ночью голод стал грызущим зверем в моем животе. Кухня была темной и пустой. Я прокралась обратно, мои босые ноги бесшумно ступали по холодной плитке. Я нашла мусорное ведро, мои руки дрожали, когда я вытаскивала мешок. Внутри были недоеденные булочки, куски стейка и ложка сливочного картофельного пюре. Это было больше еды, чем я видела за последние дни.

Я съела все, сжавшись в темноте гаража, запихивая выброшенный пир в рот пальцами. Впервые с тех пор, как я покинула барак, мой желудок был полон. Это было странное, тяжелое ощущение.

Я проснулась через несколько часов от сильных спазмов в животе. Внутри меня бушевал огонь. Я вывалилась из гаража, согнувшись пополам от боли, и меня снова вырвало, на этот раз на безупречные белые камни террасы. Звуки, которые я издавала, жалкие и гортанные, эхом отдавались в ночной тишине.

Во всем особняке вспыхнул свет. Двери распахнулись.

Вскоре надо мной склонился врач, на его лице была смесь жалости и профессиональной озабоченности.

«Это синдром возобновленного кормления», — объяснил он Дмитрию и сонной Диане Игоревне, которые стояли на ступеньках, кутаясь в шелковые халаты. «Ее организм сильно истощен. Он не может переваривать такую жирную пищу. Это шок для системы». Он посмотрел на меня. «Что ты ела, дитя?»

Я не могла говорить, лишь указала дрожащим пальцем на кухонный мусор.

Из коридора, где меня оставили на холодной скамье, я услышала сдавленные рыдания моей матери, доносившиеся сверху.

«Я не могу так, Дима!» — плакала она. «Каждый раз, когда я смотрю на нее... я вижу его глаза в ее лице! Я не могу забыть! Я не могу дышать!»

Надо мной скрипнула половица. Я подняла глаза. Наверху лестницы стоял Дмитрий, его лицо было маской холодного, сдержанного гнева. Его глаза нашли меня, и воздух в моих легких превратился в лед.

«Что ты слышала?» — спросил он опасно низким голосом.