Нежеланная наследница: Миллиардное возвращение

От лица Лизы:

Прежде чем я успела ответить, Дмитрий уже спускался по лестнице, его движения были быстрыми и бесшумными. Он схватил меня за плечо, его пальцы впились в мою кожу, как когти, и рывком поднял на ноги. Я не издала ни звука, дыхание перехватило в горле.

Он потащил меня через тихий, огромный дом в темный, обшитый деревом кабинет, пахнущий кожей и виски. Он толкнул меня в кресло перед массивным столом и включил большой монитор.

Экран загорелся прямой трансляцией с камеры наблюдения. Комната была строгой и белой, клинической. В центре, привязанный к кровати с металлическим каркасом, лежал Борис Макаров. Его глаза были открыты и безучастно смотрели в потолок. Из его тела торчали трубки. Он был парализован, живая статуя.

Пока я смотрела, в комнату вошел дюжий санитар. Он грубо сменил один из пакетов с капельницей Бориса, с ненужной силой шлепнув его по руке. Затем он взял стакан с водой, поднес его в нескольких сантиметрах от лица Бориса и медленно вылил на пол. На его губах играла жестокая ухмылка. Борис не мог двигаться, не мог говорить, не мог даже смахнуть единственную слезу, которая скатилась по его виску.

«Это частная клиника», — сказал Дмитрий, его голос был низким, леденящим шепотом прямо у моего уха. «Очень дорогая. Я плачу им, чтобы он оставался в живых. Вот так. Чтобы он чувствовал каждую секунду своего жалкого существования».

Он наклонился ближе, его дыхание было холодным на моей щеке.

«Он — постоянное напоминание о том, что случается с людьми, которые причиняют боль моей жене. Ты, — сказал он, его голос стал еще ниже, — тоже постоянное напоминание. Каждый раз, когда она смотрит на тебя, она видит его. Она заново переживает восемь лет ада».

Он выпрямился, его тень нависла надо мной.

«Так что вот уговор. Ты будешь держаться от нее подальше. Ты не будешь с ней разговаривать. Ты не будешь на нее смотреть. Ты станешь невидимой. Если ты причинишь ей еще хоть секунду боли, если я еще раз услышу, как она кричит твое имя во сне... я заставлю тебя исчезнуть. Ты меня поняла?»

Образ Бориса, беспомощного и мучимого на экране, впечатался в мой разум. Я могла только кивнуть, мое тело дрожало так сильно, что я думала, что развалюсь на части. Он не был моим отцом. Он был моим похитителем. Но видеть его таким... это было обещание. Угроза того, на что способен этот могущественный, безжалостный человек.

Меня заперли в комнатах для прислуги, маленькой, стерильной комнате в подвале рядом с прачечной. Моя жизнь превратилась в существование призрака. Я ела из стальной собачьей миски, которую оставляли на полу у моей двери — пресный рис и овощи на пару, то, что прописал врач. Я никогда не видела свою мать. Я никогда не видела Дмитрия. Я видела только недовольные лица прислуги и жестокую, насмешливую ухмылку Киры.

Одним солнечным днем я сидела на задних ступеньках, пытаясь согреться. Вышла Кира, Зевс трусил у ее ног. Она держала новую, сверкающую собачью миску из керамики.

«Я ее искала», — сказала она, указывая пальцем на мою простую стальную миску на земле.

«Это... это моя миска», — прошептала я.

«Лгунья!» — взвизгнула она. «Ты украла миску Зевса! Ты отвратительна! У тебя, наверное, болезни!»

Прежде чем я успела среагировать, она схватила тяжелую хрустальную вазу с соседнего столика на террасе и с размаху опустила мне на голову. Вспышка белого света взорвалась за моими глазами, за ней последовало тупое, расползающееся тепло. Я дотронулась до лба, и мои пальцы стали липкими от крови.

Лицо Киры было искажено ужасающей, злорадной яростью.

«Ты чудовище, как и он! Я хочу, чтобы ты сдохла!»

Она указала на меня, ее голос разнесся по идеально ухоженному газону.

«Зевс! Взять ее!»

Доберман, обученный и преданный, не колебался. Он бросился, его мощное тело сбило меня со ступенек. Я тяжело приземлилась на траву, из легких вышибло воздух. Зубы пса сомкнулись на моем запястье, не игривый укус, а настоящий. Боль, острая и мгновенная, пронзила мою руку.

Я не закричала. Я не могла. Все, что я могла делать, это смотреть вверх, мой взгляд искал, умолял. Я увидела ее. Моя мать, Элеонора, стояла у окна второго этажа, глядя вниз на происходящее. Наши глаза встретились на долю секунды. Я увидела проблеск чего-то — шока, может быть, даже ужаса. Отчаянный, безмолвный крик о помощи зародился в моем сердце. Мамочка, пожалуйста.

Затем, медленно, намеренно, она протянула руку и задернула шторы, погрузив свою комнату и мой мир во тьму.

Последняя капля надежды внутри меня иссохла и умерла.

Зевс начал тащить меня по газону, его зубы все еще были сомкнуты на моей руке. Трава была прохладной на моей кровоточащей голове. Я чувствовала себя странно спокойной. Значит, вот так. Вот так все и закончится.

Внезапно на подъездной дорожке с визгом остановилась машина. Хлопнула дверь.

«Что, черт возьми, здесь происходит?!» — прогремел глубокий, властный голос.

Пожилой мужчина, высокий и внушительный, с копной седых волос, шагал по газону. Он схватил пса за ошейник и с силой, которая меня удивила, разжал его челюсти.

Он опустился на колени рядом со мной, его лицо было маской ярости и беспокойства.

«Ты в порядке, дитя?»

Это был Глеб Андреевич Морозов, отец Дмитрия. Патриарх.

Следующее, что я помню, — я в больнице. Свет был слишком ярким, запах антисептика слишком резким. Медсестра зашивала рану на моем лбу, ее прикосновения были нежными. Я не плакала. Я даже не вздрогнула. Боль в запястье от укуса собаки была тупой пульсацией, но рана в моем сердце от задернутых штор моей матери была огромной, пустой пропастью. Я ничего не чувствовала.

Поздно ночью дверь в мою маленькую палату распахнулась. Диана Игоревна, Элеонора и Кира ворвались внутрь, их лица были бледны от паники. Глаза моей матери были красными и безумными. На один дикий, невозможный миг я подумала, что они здесь ради меня.

Но Кира пробежала мимо моей кровати.

«Бабушка, с папой все в порядке? С ним все будет хорошо?»

Элеонора смотрела не на меня, а на пустое место рядом с моей кроватью, ее руки сжимались.

«Где он? Сказали, что он попал в серьезную аварию».

За ними вбежала медсестра.

«Семья Дмитрия Морозова?» — спросила она.

Они были здесь не для меня. Они были здесь для него.