Отвергнутая жена? Наследница огромной империи!

Поездка обратно в наш некогда общий дом слилась в размытое пятно из вспышек света и приглушённых голосов. Машина казалась гробом, отгородившим меня от всего мира, но осуждение этого мира всё равно просачивалось в каждую щель. Я смотрела в окно, но огни города не приносили утешения, лишь искажённо отражали моё собственное разбитое лицо. Разум онемел, тело превратилось в пустую оболочку.

Я вышла из машины, и надо мной навис величественный фасад поместья Волковых. Это больше не было домом. Это была позолоченная клетка. Памятник лжи. Тяжёлая дубовая дверь распахнулась, и там стоял он, в фойе, словно ожидая возвращения послушной жены с поручения. Его костюм был всё так же идеально выглажен, волосы аккуратно причёсаны. Лишь красное пятно на щеке свидетельствовало о буре, которую мы только что пережили.

— Кира, — произнёс Антон мягким, почти нежным голосом. — Давай поговорим. Пожалуйста.

Я прошла мимо него, устремив взгляд на витиеватую лестницу. Я не могла на него смотреть. Каждая клеточка моего существа кричала о побеге. Я остановилась у огромного окна с видом на ухоженные сады — идеальную картину жизни, к которой я больше не принадлежала.

— Кира, я знаю, тебе больно, — продолжил он с отработанной искренностью в голосе. — Но ты должна понять. Моя карьера, наше будущее... всё это связано. Мы должны были контролировать подачу информации.

Я усмехнулась — сухой, безрадостный звук.

— Наше будущее? Ты только что в прямом эфире объявил о смерти нашего будущего, Антон. Ты выставил меня лгуньей, сумасшедшей. Ты отрёкся от нашего ребёнка.

— Это было ради кампании, Кира! — Он подошёл ближе, его голос зазвучал с нотками раздражения. — Ради места в Сенате! Неужели ты не понимаешь, какие здесь ставки? Один скандал — и всё, ради чего я работал, ради чего мы работали, рухнет.

— Ради чего ты работал? — Я наконец обернулась, сверкая глазами. — Не смей говорить «мы». Я готовила тебе еду, устраивала твои приёмы для сбора средств, улыбалась в каждую камеру и отложила собственные мечты ради твоих амбиций. Я была твоей идеальной женой сенатора! А ты отплатил мне публичным унижением, отрёкшись от самой жизни, которую мы создали!

— Это было необходимое зло! — практически выкрикнул он. — Кейси беременна. Рано или поздно это бы всплыло. Нам нужно было сыграть на опережение. Подать это в нужном свете. Продемонстрировать силу и новое направление. — Он взволнованно провёл рукой по волосам. — Ты не понимаешь, как играют в эту игру, Кира. Она жестока.

— Жестока? — Я рассмеялась резким, горьким смехом. — Жестоко — это отрекаться от собственной плоти и крови ради политического кресла. Жестоко — это стоять рядом с любовницей, выставляя напоказ её беременность, в то время как твоя жена носит твоего ребёнка. Ты себя вообще слышишь, Антон? А как насчёт её ребёнка, Антон? Того, о котором ты так гордо заявил? А как насчёт моего? Того, которого ты выбросил, как вчерашний мусор?

Мои слова, казалось, задели его. Он слегка отшатнулся, его лицо исказилось. На мгновение на его чертах промелькнуло подлинное страдание или, возможно, просто дискомфорт.

Он глубоко вздохнул, а затем упал на колени. Буквально. Мой муж, золотой мальчик политики, преклонил колени передо мной, сложив руки в мольбе.

— Кира, прошу тебя. Я люблю тебя. Правда. Я не так всё это хотел. Но мы можем всё исправить. Ты и я, мы — команда.

Его прикосновение, когда он потянулся к моей руке, показалось чужим. Холодным. Отталкивающим. Связь была разорвана. Я отдёрнула руку, словно он был незнакомцем. Так и было.

— У меня есть план, — сказал он отчаянным голосом, в котором, однако, всё ещё слышались нотки его обычного расчётливого обаяния. — Он дерзкий, я знаю, но это единственный способ всё спасти.

У меня всё сжалось внутри. План. Когда план был у Антона, это всегда означало, что кто-то другой пострадает.

— Какой план? — спросила я ровным голосом.

— Ты продолжаешь вынашивать ребёнка, — сказал он, и его глаза заблестели от того, что он считал гениальной идеей. — Тихо. Вдали от глаз общественности. А Кейси... Кейси родит своего ребёнка. Затем, когда выборы закончатся, когда я прочно закреплюсь в Сенате, мы объявим, что у тебя случился трагический выкидыш. А потом мы «усыновим» ребёнка Кейси. Нашего ребёнка. Он станет нашим, Кира. Публика будет в восторге. Сочувственная история. Семья, объединённая трагедией и любовью.

У меня отвисла челюсть. Какая наглость. Какая жестокость.

— Ты хочешь, чтобы я симулировала выкидыш? А потом сделала вид, что усыновляю собственного ребёнка? От твоей любовницы? — Мой голос повышался с каждым недоверчивым словом.

— Это единственный выход, Кира! — настаивал он, вскакивая на ноги. — Все согласны. Моя мать, мой отец, даже... даже твои родители. Они все видят общую картину. Наследие. Власть.

Мои родители. Мои приёмные родители. Это была самая острая боль. Их всегда больше интересовала фамилия Волков, чем я сама. Теперь ради статуса, ради близости к власти они готовы предать собственную дочь. Я сдержала рыдание.

— Ты говорил с моими родителями об этом... об этом чудовищном плане? — прошептала я голосом, полным горечи предательства. — Прежде чем поговорил со мной?

— Они понимают, — сказал он, проигнорировав мой вопрос, его слова набирали обороты. — Это больше, чем мы, Кира. Больше, чем наши личные чувства. Речь идёт о семейном наследии, о политической власти. Это корпорация, династия. И ты — ключевой игрок.

— Я женщина, которая носит нашего ребёнка! — закричала я, последние остатки самообладания трещали по швам. — А не «ключевой игрок» в твоей больной, извращённой игре! Речь идёт о жизни, Антон! О ребёнке, который заслуживает, чтобы его признали, любили, лелеяли!

— И его будут! — возразил он, его голос стал резким, теряя отчаянные нотки. — Как дитя сенатора Соединённых Штатов! Дитя привилегий! Ты позволяешь эмоциям затуманить твой рассудок, Кира. Мысли логически.

— Логически? — Я уставилась на него горящими глазами. — Ты хочешь, чтобы я отказалась от своей личности, от своего материнства, от своего достоинства, и всё это ради того, чтобы выжила твоя политическая история? Ты хочешь, чтобы я пожертвовала самой легитимностью своего ребёнка ради твоей карьеры?

— Кира Денисова, — произнёс он моё полное имя. Его тон был холодным, официальным. — Не драматизируй. Это деловое решение. Стратегический ход. Ты умная женщина. Ты поймёшь.

— Нет, — мой голос был тихим, но твёрдым. — Я не понимаю. И я хочу развода.

Его глаза снова расширились, но на этот раз в них был леденящий расчёт.

— Развода? Кира, не глупи. Это будет катастрофа. Для нас обоих. Особенно для твоей мечты о ресторане. Ты знаешь, сколько я вложил.

— Меня больше не волнует ресторан. Меня не волнует ничего, что ты построил на лжи.

Он схватил меня за руку, его хватка была на удивление сильной.

— Тебя это взволнует, Кира. Потому что если ты попытаешься уйти, если попытаешься меня разоблачить, я сделаю так, что ты потеряешь всё. Своё имя, свою карьеру, свою репутацию. Ты станешь изгоем. А у этого ребёнка, твоего «плода любви», не будет ни отца, ни имени, и уж точно никакого престижа. — Его глаза, обычно обаятельные, теперь были твёрдыми, лишёнными всякого тепла. — Ты сделаешь, как я сказал. У тебя нет выбора.

Я попыталась вырваться, но это было бесполезно. Он был сильнее. Я была в ловушке. В ловушке в этом доме, в этом браке, в его паутине обмана. Моё сердце колотилось о рёбра, как пойманная птица. Холодный ужас пробирал до костей. Он не просил. Он приказывал.

Внезапно раздался звонок в дверь — вежливый, настойчивый звук, разрушивший напряжённую тишину. Хватка Антона ослабла. Он отпустил мою руку, его лицо вновь обрело часть своего самообладания.

Дверь открылась. На пороге стояла Валентина Уолтер, а по бокам от неё — властная мать Антона, Аделина Волкова. А за ними — мои приёмные родители, Харитон и Сьюзен Денисовы, бледные и встревоженные. И тут я увидела её. Кейси. Она стояла там с небольшой спортивной сумкой у ног, с кротким, невинным выражением лица.

Аделина Волкова вошла в фойе, смерив меня презрительным взглядом.

— Антон, дорогой, мы здесь, чтобы помочь. Кейси, милая, входи. Теперь это твой дом. — Она повернулась ко мне, её губы сжались в тонкую, жестокую линию. — Кира, дорогая, полагаю, нашей гостье понадобится твоя хозяйская спальня. Это вполне разумно, учитывая её деликатное положение.

Мой мир снова пошатнулся. Мой дом. Моя комната. Моя жизнь. Всё это планомерно отнимали. Я больше не была женой, партнёром, будущей матерью. Я была неудобством. Проблемой, которую нужно было решить. Временной жиличкой. Моя судьба была решена.