Слишком поздно для сожалений: Возвращение отвергнутой невесты

Мне нужны были деньги, чтобы продержаться следующие два дня. Я не могла прикоснуться к средствам, которые предоставлял институт, пока официально не приступлю к работе. Поэтому я нашла работу в маленьком кафе — мыть посуду за наличные. Это была унизительная работа, но честная.

Мои родители всегда были скупы, когда дело касалось меня. Кристина получила новую машину на своё шестнадцатилетие, а я — проездной на автобус. Кристина устраивала шоппинг-туры по Европе, а я подрабатывала, чтобы купить себе школьные принадлежности. Они называли это «воспитанием характера». Я же называла вещи своими именами: вопиющий фаворитизм.

В кафе было тихо. Я оттирала жирную сковородку, когда над дверью звякнул колокольчик. Я не поднимала головы, пока на меня не упала тень.

— Антонина?

Это был Даниил. Он держал в руках маленький, изысканно украшенный торт. Наверху мерцала одна-единственная свеча.

— С прошедшим днём рождения, — сказал он мягко. — Кокосовый. Твой любимый.

Он был моим любимым. Семь лет назад. Теперь от запаха кокоса меня тошнило. Это был запах дешёвого мыла, которое нам выдавали в тюрьме.

У нас была долгая история. Мы выросли вместе. Он был единственным человеком, который когда-либо давал мне почувствовать, что меня видят и ценят. Я так сильно его любила, что, когда он с трудом пытался запустить его первая компания, я тайно продала ценную картину, оставленную мне бабушкой — единственную по-настоящему ценную вещь, которой я владела, — и анонимно вложила деньги в его предприятие. Это был стартовый капитал, который сделал его магнатом. Он так и не узнал, что это была я. Кристина, конечно же, присвоила все заслуги себе, заявив, что это она убедила своих «богатых друзей» вложиться.

— Ты помнишь, — сказала я безразличным тоном.

— Конечно, помню. Как я мог забыть? — Он посмотрел на грязную воду в раковине, на мои обветренные руки. Его лицо было маской боли. — Ты не должна этим заниматься.

Он поставил торт на чистое место на стойке. Я посмотрела на него, на идеальный завиток глазури, и почувствовала приступ тошноты.

— Я больше не люблю кокос, — сказала я, отворачиваясь к раковине. Это был незначительный отказ, но он казался весомым.

Его телефон зазвонил, нарушив напряжённую тишину. Выражение его лица изменилось, когда он ответил.

— Что значит «она на крыше»? — прошипел он в трубку. — Я уже еду.

Он повесил трубку, его лицо побледнело. — Это Кристина. Она в особняке. Угрожает, что спрыгнет.

Он посмотрел на меня, его глаза молили о понимании. Но всё, что я чувствовала, — это усталое дежавю.

— Тебе лучше идти, — сказала я.

Он колебался, разрываясь на части. — Антонина...

— Иди, — твёрдо повторила я.

Он выбежал за дверь, оставив жалкий тортик таять на стойке.

Кристина, королева драмы. Очередное представление, очередной крик о внимании, очередной способ оттащить его от меня и вернуть к себе. Это была игра, которую она отточила до совершенства за эти годы, и он каждый раз на неё покупался.