Рубиновый Венец

Апис ещё в моём детстве выглядел как сморщенный изюм. Наши волосы с возрастом не седеют, поэтому его длинная чёрная борода, связанная в три узла, свисала с него, прикрывая старую домотканую рубаху. Голову он, как и мы все покрывает своими самыми светлыми платками от палящего солнца. С каждым годом, чем сильнее старел Апис, тем сильнее спутывались его волосы, и превращались в колтуны. Посему у Марфудон принято плести из них толстые колтунные косички. Калианде, опять же, повезло, и её шелковистые кудри расчёсывать намного легче, чем всем остальным.

Она сидела напротив старейшины и после почтительного поклона спросила:

— Куда мы пойдём, Апис?

— Туда, откуда пришли давным-давно, — отвечал он хрипучим голосом. — В дьявольскую долину — Аммути.

Все ахнули, раскрыв рты. Аммути — это запретный город! Никому, особенно нам, нельзя там находиться! Там водятся демоны с крокодильими головами, и летающие гарпии! Там чёрные пески, по которым некогда ступал сам Ину! Там проклятые острые скалы, и непрекращающиеся бури! Все Марфудон переглядывались между собой, не веря своим ушам.

— Но мы же погибнем там! — заявил кто-то.

— Это табу, старейшина! — добавил другой голос.

— Нам некуда больше идти, — возразил Апис. — Или вы предпочтёте прятаться от солнца в Чаше?

— А что, идея! — вякнул Саид из моего посоха.

— Здесь начнутся строительные работы, и как ты думаешь, каким способом орки будут доставлять сюда рабов и материалы? — вдруг задал он вопрос, выгнув бровь. — Они наверняка разрушат ради этого плотину и изменят курс реки, чтобы она текла, как и прежде. Чашу затопят, и нас вместе с ней. Такую смерть ты нам предлагаешь, демон?

— Мне кажется, что от воды она более гуманна, чем от когтей тысячи гарпий, — заметил джинн.

— Аммути — наша прародина. Там мы появились на свет. Оттуда же вышли, как из лона матери. Нам больше некуда идти. Запретная эта земля или нет, покуда в сердцах своих Марфудон несут веру, нам бояться нечего.

— Веру во что? В то, что Боги, наконец, смилостивятся и простят вас? Мечтай дальше, старик.

— А ну цыц! Плохой джинн, — шикнула я.

— Собирайтесь, братья и сёстры. Завтра с первыми лучами солнца мы отправляемся! — объявил Апис.

Меня позже к себе подозвала моя наставница Бенну. В её шатре детишки с короткими хвостами собирали все её вещи, и помогали более взрослым грузить всё это в архели — пустынные фургончики с колёсами и парусами. Бенну — старушка, согнувшаяся в три погибели, чьё лицо сморщилось давным-давно, закрывая висящими веками некогда блестящие глаза. Она закуталась в плед из козьей шерсти, и опираясь на крючковатый посох, сидела на плетёном из соломы коврике. Я села напротив неё, затем почтительно поклонилась, и спросила:

— Я могу тебе как-то помочь, наставница?

— Да. У меня есть поручения для тебя, дитя, — зычным и грузным голосом старухи, отвечала она. — Как ты возможно помнишь, мой внук Ибаби вместе с группой отправился в Рекиф за припасами и водой. Когда они вернутся, то не обнаружат нас здесь. Я даю тебе задание — отправиться по их следам, и предупредить о том, куда мы переселяемся.

— В Рекиф? Это же перевалочный пункт бедуинов! Их там не поубивают? — обеспокоилась я.

— Ох дитя. Не все пугаются чёрной кожи. Тамошний Сокольничий, что заведует почтой, один из немногих, кто является другом племени. Его имя — Яфеу из Карила. Запомни его, Нубити.

— Да, наставница, — поклонившись, согласилась я.

Вдруг перегородку в шатёр кто-то отодвинул. На пороге стояла моя сестра — Калианда. Она прошла внутрь без разрешения, следом опустилась по соседству со мной, поклонилась Бенну, и заговорила:

— Нубити не справится в одиночку! Она слишком глупа и наивна, наставница.

От её слов мне стало неловко, и я невольно спрятала лицо под капюшоном. Бенну цокнула, и оглядев меня с ног до головы, кивнула:

— Слова твои, Кали, резкие, да меткие. Режешь без ножа.

— Позвольте мне отправиться вместе с ней. Я прослежу, чтобы моя единоутробная сестра не навлекла на Марфудон ещё больше позора.

— А кто проследит за тем, чтобы ты не навлекла его на племя? — едко вставил Саид, от чего старуха разразилась раскатистым хохотом. Калианда сжала челюсти. Из-за её невероятно тёмной кожи этого не видно, но я готова поклясться — она покраснела внутри.

— Милая сестрица, не обращай на этого демона внимания. Он лает, но не кусает.

— Вдвоём вас отпустить… да, так будет спокойнее моему сердцу. Ступайте, — приказала Бенну, махнув сморщенной чёрной рукой, больше похожей на засушенную птичью лапку.

Так мы и отправились с милой сестрицей в наше долгое приключение. Я чуть не плясала от обуявшей меня радости! Наконец-то я иду куда-то не одна. Скорее вошла в нашу с ней палатку, и переоделась в светло-зелёную тунику с просторным капюшоном. Натянула домотканые штаны, да ботинки на широкой подошве. В мешок сложила сухофрукты, ячменные лепёшки, солонину, крупу, мешочки с чаем, флягу с водой — всё, что могло бы пригодиться в дороге. А моя сестра… она откуда-то достала два костяных кинжала, которые успела припрятать от меджаи. Я ахнула, и зашептала:

— У нас будут проблемы, если увидят!

— У нас будут проблемы, если не возьмём оружие, Нубити! Пустыня опасна. Это дорога к Теф — весенняя прогулка, а дальше за перевалом Кхенёт! Там хищники, разбойники, бандиты, и пустынные черви. Разве ты не понимаешь, куда мы идём?

— Мы не должны никого убивать. Милая Калианда, пожалуйста, оставь ножи.

— Тебе меня не переубедить! — твёрдо настаивала она. — Убивать никого не будем, обещаю, но вот защищаться мне никто не запретит.

— Хорошо-хорошо, только спрячь! Спрячь, пожалуйста.

К моему облегчению Калианда подвязала ножи шнурком под длинной безрукавкой. Вид её тёмных упругих рук, познавших тяжкий труд Марфудон восхищал глаз. Она не была столь же накаченной как орки, но её мышцы всё равно выпирали, когда она напряжённо что-то таскала. При этом невысокая, статная, с испепеляющим взглядом чернильных глаз. Она была бы самой красивой женщиной, если бы не наша кожа. Проклятая кожа…

Обжигающий раскалённый песок встретил нас на пике дюн. Хорошо, что мне хватило ума обуть удобные ботинки. Но ноги всё равно утопали, и ходить было тяжело. Я опиралась на свой посох, всё силилась поспеть за Калиандой, которая скрыла все тёмные участки своего тела чем-нибудь светлым. Голову она обмотала своим холщовым платком, а плечи укрыла плащом. Воздух дрожал от жары, и мне показалось, что сам дух в этой пустыне плавится и тает.

Изредка из песка попадались торчащие усохшие ростки и камни. Но помимо этого — ничего. Лишь бескрайние белые холмы Кхенёт, да ясный купол голубого неба. Слепящее солнце приближалось к зениту. Мы шли на север. Перевалочный пункт находился в той же стороне, что и Неффот, откуда прибыли меджаи. Поэтому меня не сильно удивило то, кого мы нашли закопанным по шею в песке.

Голова торчала под палящим солнцем. Это был тот самый зеленоглазый раб, которого я видела. Его оставили здесь на верную погибель. Калианда зорким взглядом приметила какое-то движение рядом с головой, и тут же бросилась к нему. Ногой она отшвырнула ползающего рядом скорпиона, после чего загородила собой солнце и дала этому бедняге долгожданную тень.

— Что ты делаешь? — завопила я. — Нам нельзя никого спасать! А если он расскажет…

— Дай-ка свою флягу, — бесцеремонно прервав меня, Калианда протянула ладонь.

— Милая сестрица… у нас будут проблемы.

Но глядя на него, сердце сжалось в груди. Он был таким избитым, бедным и несчастным. С одной стороны, я понимала, что если мы уйдём — он непременно умрёт, а с другой… «Нам ведь запрещено касаться других! Запрещено! А если кто-то узнает?»

— Нубити! — рыкнула Калианда, и я быстро вручила ей свою флягу. Склонившись над рабом, она сперва напоила его. Тот прокашлялся, очнулся и помотал головой. Из-за того, что мы заслоняли солнце, он не разглядел нас.

— С-спасибо добрые люди, — сказал он.

Мы раскопали его, я поставила тент, а моя сестра перенесла беднягу под тень. Он пробыл без сознания до самого вечера, а когда проснулся, то увидел наш разбитый лагерь и тёплый горящий костёр. Сначала ничто не предвещало беды, но стоило рабу разглядеть своих спасителей, как он тут же закричал и замахал руками.

— Проклятые! Проклятые! Инупоклонники! Чернокнижники!

— Успокойся, парень, — велела Калианда.

— Мы не поклоняемся Ину! Нам это категорически запрещено! — добавила я, неся нашему спасённому миску с кашей. Жалко, конечно, тратить драгоценные запасы еды на него, но ничего не поделаешь. А воду и еду, если знать, всегда можно найти даже в смертельных песках Кхенёт.

— Ваша кожа! Не может быть, чтобы вы не поклонялись Чернобогу! Это знак Его руки!

— Мы — Марфудон, — объясняла Калианда. — Наша кожа — это проклятье Богов. Да, когда-то наши праотцы вышли из лона Аммути, и пособничали Ину в его планах, но, потом его запечатали, а мы остались. И нас прокляли Боги. И завещали нам тяжкую ношу: «Покуда не раскаетесь в грехах, и не возместите ущерб, и не утолите боль, и не излечите хвори Танутийские — не видать вам ни дома, ни тёплого очага, ни дружеского плеча других народов. Подойдёте к двери всякой — вас погонят. Попросите глотка воды — вам дадут пинка. И в покое не оставят, и смертью не наградят».

— «Да будет так, вовек», — заканчивала я. — «И с вами, и с детьми вашими. И детьми ваших детей. До тех пор, пока не прольётся слеза искреннего раскаяния, и не признают вас братьями все семь народов».

— Мы — Марфудон. Отверженный народ. Изгои. Орки нарекли нас неприкасаемыми, и выдвинули длинный перечень условий, с которыми мы можем жить на Тануте.

— Нам запрещено оставаться на одном месте дольше чем на полгода. Нам запрещено разбивать стоянки близко к воде. Нам запрещено торговать, говорить и как-либо ещё связываться с живыми и мёртвыми. Если одного из нас убьёт орк или раб орка — нам запрещено мстить. Если мы увидим погибающего скитальца — нам запрещено его спасать. Если увидим путешественников или бедуинов — нам запрещено к ним приближаться, — огласила я.

— И вы… невзирая на запрет, спасли меня, — сказал парень. — Почему?

— Да, Калианда, почему?

— Потому что всё это не имеет смысла! Требования орков противоречат наказу Богов. Как мы должны просить прощения, если даже не имеем права ни с кем говорить? Хочешь знать, что заставило меня пойти против запрета? Человечность! Плевать мне там на то, что другие говорят. Я хочу жить и поступать по совести.

В этот миг я увидела в глазах раба искру уважения. Он принял кашу из моих рук, и принялся с жадностью её уплетать за обе щёки. Позже он представился:

— Я Хаджи. Родился в Релесе, это на другом материке, в Домении. Меня продали господину, прибывшему на аукцион в людском рынке. Мне тогда было… лет тринадцать? Этим господином оказался орк — Архивариус самого Фараона! Он научил меня читать и писать, обучил нескольким языкам, и многому другому. С тех пор, стены Неффотской библиотеки стали для меня родными на очень много лет. Я… я бы… хотел на этом остановиться. Слишком больно вспоминать.

Руки Хаджи дрожали над миской. Я забрала её, и он свернулся калачиком. Наступила неловкая тишина, из-за которой мне стало как-то не по себе. Я присела рядом с Калиандой, и опустила голову на её плечо. Сестрица, погладив меня по спине, легла на песок и прикрыла глаза. Луны сегодня сияют на небе особенно магическим светом. Созвездие Вороватого Крыса распростёрлось тринадцатью горящими точками над нашими головами. Если соединить их, то получалось изображение грызуна. Большая голубая Кеотания плыла впереди, а за ней — её младшая сестричка бледно-жёлтая Гипеонданея. Мне нравиться думать, что луны, как мы с Калиандой: одна из них сильная и волевая, а вторая хоть и не такая величественная, зато всегда рядом.

— А почему вот ты… прячешь всегда своё лицо? — обращаясь ко мне, спросил Хаджи. Я тут же зарделась, и рефлекторно надвинула капюшон.

— Я… я полукровка. Мой… тот, кто… ну…

— Ой, ну кончай уже нюни распускать! — встрял Саид. Глаза Хаджи округлились в удивлении. Мне пришлось рассказать ему о джинне.

— Разве вы не можете просто пожелать у него того, чтобы Боги вас за всё простили? — вдруг спросил бывший раб.

— Это так не работает. Магия желаний — это магия хаоса. За неё всегда потом приходится платить соизмеримо. Если мы пожелаем этого, то позже, может стать только хуже. Например: Марфудон просто вымрут. Выродятся. Или проклят будет кто-то другой. Или просто-напросто одно проклятье сменится на другое. Понимаешь?

— Звучит невесело.

— А это тебе и не шутки, — строго вставила Калианда.

— В общем… мой отец — орк, — продолжала я, скрипя сердцем. — Он из бедуинов, не из Неффотцев. Их караван однажды пересёкся с Марфудон, и… была стычка. Я — это одно из последствий той стычки. Мама умерла от тяжёлых родов, а я… вот…

Нехотя сняв капюшон, я показала Хаджи свой облик: кривое лицо с близко посаженными глазами, оркский нос с поднятыми ноздрями, и выступавшая далеко вперёд челюсть с выглядывающими клыками. Кожа тёмно-оливковая. Хвост с кисточкой. Рост мой высок — почти два метра, а телосложение плотное, широкие плечи, большая грудная клетка, когтистые руки. Родилась я уродливой как для одного народа, так и для другого. Все воротили взгляды. Смотрели не то с жалостью, не то с отвращением.

— Тяжёлая же тебе выпала доля, — подметил Хаджи. — Ты явно победила меня в лотерее «на наихудшую судьбу».

— Хоть где-то я победила, — чуть рассмеявшись, я вновь надвинула капюшон, и легла рядом с сестрой.