Петля Мебиуса. Игра разума

Кровь красным бархатом застилала мелкую каменную крошку дешевого покрытия темной подворотни. Тонкая безжизненная рука неосторожно упала в лужу медленно растекающейся крови, пальцы слегка согнуты в фалангах, а ногти изломаны до корня.

Надсадное дыхание облачком пара вырывалось из приоткрытых губ мужчины в этот холодный поздний вечер. Вечер, когда Луна высоко поднялась в небо, убегая, и осуждающе глядела на своего спутника, что прятался в тени безлюдных коридоров подворотен.

Тьму разрезала белозубая голодная улыбка, ровно на секунду поймав отблеск Луны. Тело зашуршало по мелкому гравию разбитой дороги, исчезая из поля зрения случайных, просто так не гуляющих тут прохожих.

Ив Адлер стоял перед зеркалом ванной комнаты и рассматривал оставшиеся на спине шрамы. Ему казалось, что они вновь болят, наливаются красным, взбугриваются и кровоточат. Он разглядывал свежую полосу вдоль спины — это не дело рук Рене, альфа был предельно аккуратен после того, что пережил Адлер. Не Рене.

Ив основанием ладоней надавил на глаза, прячась, вспоминая. Полоса была свежей, чужеродной. Чужие пальцы, те самые, холодные и правильные до отвращения, словно касались свежей раны, нашептывая: «сойка». Бета шумно вдохнул, практически захлебываясь воздухом, оторвал от лица руки и плеснул в лицо прохладной воды.

Из зеркала на него смотрел по-прежнему красивый парень, с лица которого уже стерлись все следы пережитого. «Гони его прочь, Ив. Ты победил, помнишь?». Он помнил.

Доктор Адлер только закончил прием — с пациентами на сегодня было покончено, как телефонная трубка мигнула неприятной надписью «Урод Хоук». Адлер смотрел на трубку до тех пор, пока та не затихла, снял аккуратно очки, сжал пальцами переносицу, досчитал до семи, и имя высветилось вновь. Глубоко вдохнув, он ткнул в коммуникатор, и помещение заполнил голос детектива Хоука, а перед Ивом всплыло небольшое лицо законника.

— Доктор Адлер, — в привычной манере отсалютовал бете детектив. — Мой помощник вчера вас посвятил в детали нового дела, не так ли? — не расшаркиваясь в реверансах, сразу перешел он к делу.

— Да, — устало отозвался бета, даже не скрывая, как ему не нравится этот разговор.

— Я бы хотел получить вашу консультацию.

— Ты бы хотел получить психологический портрет, — резко оборвал его Ив, метнув колючий взгляд в голограмму. — Ты хочешь подтверждения или опровержения, Хоук?

— Я был там, доктор Адлер. Я знаю точно, что Морена мертв. Я лично следил за кремацией тела. Это не он. Но тот, кто продолжил его дело, знает о его похождениях очень много. Знает о вас.

Адлер почувствовал, как холодная капля пота прокатилась по спине, замораживая позвонки один за другим. «Я соскучился». Он едва сдержался, чтобы не передернуть плечами от этого воспоминания, не выказать скрытый сотнями ворохов одеял страх.

— Он знает, Ив. Знает о том извращенном чувстве любви и собственичества, что испытывал к тебе Морена…

— Заткнись! — грубо оборвал детектива бета. — Замолкни, Хоук.

— Мне нужен портрет, исходя из данных о тех жертвах, что мы уже имеем. Завтра в полдень жду вас в департаменте, доктор Адлер.

«Урод Хоук» отключился, оставив парня раздраженно заламывать руки и злиться на вылезающие из всех щелей воспоминания.

Воспоминания… Кинолента нашей жизни с засвеченными пятнами на кадрах, с оборванными или обгоревшими краями, бабины эпизодов и эмоций, хранящиеся в металлических коробках памяти. Некоторые из них отмечены грифом «Забыть», другие — «Не стоит вспоминать», а также «Не забывать». Самое смешное в этой маркировке именно то, что «Забыть» как раз и не получается. Именно эта графа въедается в сознание, вгрызается в память паразитом, прячась где-то там, между извилинами, не отзываясь до поры до времени, но никуда не исчезая, нет. «Забыть» не получится.

Доктор Адлер знал как никто другой, память и сознание словно косичка, цепочка ДНК, набранная из разных комбинаций, сплетена причинно-следственными связями, украшена самыми сильными эмоциями, именно поэтому МЫ помним. Воспоминание можно отыскать, опираясь всего лишь на ряд ассоциаций — эмоциональный — самый сильный. Страх, боль, тревога, отчаяние. Что может быть прекрасней и чище этих переживаний? Любовь? Хахаха. Отнюдь. СТРАХ. Первобытный. Не поддающийся контролю. Необъяснимый. Неотвратимый. Вынуждающий нас или бежать, или нападать, кристально чистый, как слеза ребенка, хранящий воспоминания в небольшой резной шкатулке из черного дерева, не позволяющий забыть.

Ничего не боятся только мертвые. Ив же мертвым не был. Поэтому тонкие, практически детские ручки Страха уже дергали его за штанину униформы, перебирая ее пальчиками, упрашивая взглянуть ему в глаза. ВСПОМНИТЬ. Адлер этого не хотел. Бездна, как он этого не хотел! Ладони вспотели, бета понимал, что стоит опустить взгляд вниз — и он провалится в огромные глазницы мнимого ребенка, что уже точит свои острые зубки о его голень.

Он вздохнул и открыл электронную почту: Хоук уже выслал ему материалы дела. Нацепив очки на нос, бета прищурился, вчитываясь в первые строчки.

Около восьми вечера Рене настойчиво постучал в дверь кабинета Адлера, напугав того до икоты.

— Я уже минут пять за тобой наблюдаю, Ив. Ты меня не заметил. Интересное чтиво?

— Ты ведь уже знаешь. Ты — закон.

— Хоук хорошо справляется с обязанностями.

— Он просто хочет выслужиться перед тобой, Рене. Его не привлекает перспектива оказаться в морозильной камере, — Ив натянуто улыбнулся.

— Должен отметить, что демонстрация моей силы позволяет мне многое решать сейчас лишь взглядом, — альфа подошел сзади и запрокинул голову парня, нежно коснувшись его губ губами.

— Что-то есть? — он поднял Ива за руку вверх, прижал к себе, заглядывая в глаза и коварно улыбаясь, потираясь о бету своим стояком.

— Ничего важного, — отмахнулся тот, опускаясь перед альфой на колени и касаясь щекой натянутой ширинки. Рене обожал, когда его любовник проявлял свое подчинение таким образом.

— Возьми в рот, — приказ.

Адлер легонько улыбнулся и, расстегнув брюки альфы, приспустил трусы, освобождая налитый силой член альфы.

Ив тихо застонал, желание острой спицей прошило позвоночник, собственный член наливался силой, но распрямиться в полный рост не мог. Бета поерзал задницей, глубже вбирая мужской орган и касаясь пластикового корсета в собственных штанах.

Едкая довольная улыбка растянула губы Рене. Альфа опустил взгляд на любовника, отмечая лихорадочный блеск в глазах и яркий румянец. Да, Рене абсолютно не жалел сейчас Адлера, страстно желающего сжать свой твердый орган в руке, это было его новое правило, с которым бета жил уже четыре года. Пластиковый пояс верности, куда альфа помещал и член, и яйца своего любовника, с полой трубочкой из медицинского сплава, что входила в уретру на десять сантиметров, оканчиваясь крупной круглой бусиной-заглушкой. Чтобы отлить, Адлеру нужно было всего лишь открутить заглушку, а вот снять пояс он не мог — замок под отпечаток среднего пальца альфы располагался снизу.

— Хороший мальчик, Ив, — ладонь мужчины легла на рыжие волосы. — Сладкий мальчик.

Бета старательно вылизывал и обсасывал достоинство альфы, заглатывая глубже, делая все так, как нравилось его мужчине, ведь от этого зависит, позволит ли Рене ему кончить.

Он просяще застонал с членом во рту. Слюни текли по подбородку, а его мучающийся от желания член упирался в плотные стенки корсета, награждая парня томительным покалыванием внизу живота. Ив уже начал поскуливать, когда Рене наконец сжалился, отстранившись. Альфа сел на кушетку, похабно улыбаясь и взвешивая в руке собственный член. Он повел бровью, и Адлер сбросил брюки, что держались на тазовых косточках, а следом и трусы. Разгоряченный, неудовлетворенный, страстно желающий разрядки, с поплывшим от похоти мозгом, он едва не капал слюной на рельефный торс мужчины, что похлопал себя ладонью по бедру, приглашая. Ив развернулся к альфе спиной, пристраиваясь к члену. Он закусил губу, стоило головке войти внутрь, растянуть неподатливые ткани, а Рене не ждал более ни секунды. Громко выдохнув, он насадил со всей силы бету на себя, словно на шампур. Ив вскрикнул, запрокинул голову на плечо своего мужчины, что так изощренно его брал, пытал и любил. Обхватив альфу за шею, он вцепился пальцами в прозрачный пластик, чувствуя, как пульсирует его член наливаясь и упираясь в преграду.

— Мммммм….

— Хороший мальчик, — похвалил Рене бету, подхватывая торопливый жадный ритм.

Он удерживал Адлера сверху ровно столько времени, сколько тому понадобилось для того, чтобы начать хныкать, царапаться и даже кусаться, ведь острое желание вилкой колупалось в паху, проходя по самому краю, но не отпуская. Ив просил. Просил, шипел, угрожал и даже кричал, но альфа упрямо ждал, пока Адлер не зависнет над пропастью.

Резко сбросив с себя Ива, Рене поднял ничего не соображающего парня за волосы и швырнул грудью на кушетку, запрокинув тому голову, натягивая волосы и вломился со всей силы, как ледокол в скованные льдами воды, в натертый анус. Адлер закричал. Протяжно, громко, переходя в не менее неприличные стоны.

— Да! Да! Пожалуйста! Пож! А! Луйстааа!

Рене громко сопел, словно загоняющий жертву хищник. Его руки уже обхватили пластик, нащупав замок, но не открывая. Ив кусал губы, чувствуя, что еще немного и позорно отключится от сжигающего дотла напряжения.

Стоило альфе сделать последнее глубокое движение и затрястись в экстазе, кончая, как он приложил палец к замку на поясе верности, и пластиковый короб раскрылся.

Еле соображающий Ив трясущейся рукой вынимал трубочку из уретры, чувствуя, что сейчас просто свалится на пол — тело накрывала серия мелких, но не менее острых оргазмов. Как только металлический буж упал на пол, Адлера покрепче перехватили сильные руки, удерживая сотрясающееся кончающее тело. Спермы было много, словно альфа его не трахает до умопомрачения почти каждый день. На глазах беты даже выступили слезы, а в сознании воцарилась блаженная тишина. Выстиранные мысли белыми полотенцами были сложены в уголочке, и не было в эту минуту ничего важнее полученного удовольствия.

Спустя какое-то время Ив обнаружил себя прижатым к груди альфы, что лениво перебирал пальцами его волосы, устроившись с ним на кушетке.

— Доктор Адлер, нам пора домой.

Бета устало кивнул, даже не пытаясь вылезти из кольца рук мужчины, что его присвоил. В эту минуту не нужно было думать о подражателе, о записке, о том, что его память обзаводится белыми пятнами. Не нужно было думать ни о чем.