Петля Мебиуса. Игра разума

Линия жизни тянется нитью, истончается и впоследствии рвется. Ниточку можно связать заново, и лишь от крепости узелка будет зависеть, сколько еще она будет виться.

— Крутись, веретено, крутись. Ниточка, вейся, вейся, — нараспев звучали слова в кармане из бетонных блоков, пропитанных чужим ужасом, запахом неминуемой смерти. — Стежок за стежком на чистом полотне я выложу рисунок.

Человек в хирургическом халате замер с зажатой в пальцах изогнутой иглой, от которой тянулась шелковая нить.

Бетонные серые стены были холодными даже на вид, безжизненными. Электрический свет лампы создавал характерный шум, наполняя это умерщвленное искусственно помещение хоть каким-то звуком, кроме голоса человека в хирургической маске и перчатках. Перед ним лежало на столе еще живое тело, точнее его незавершенная скульптура — записка, ода, стих.

— Ниточка, вейся, вейся, чужая воля развейся! — хохот. — Знаешь чем пахнет смерть? — холодная, подобная этим стенам улыбка, скрытая маской, была обращена к существу, что уже никогда ничего не увидит. Мычание в ответ. — Смерть пахнет дерьмом и мочой, — почти интимно на ухо. — Я тебе больше скажу — страх пахнет так же.

Мужчина сделал очередной стежок, а потом еще и еще и, насвистывая незамысловатый мотив, вернулся к своей работе.

— Ниточка, ниточка… все равно порвется…

Ив Адлер сидел напротив детектива Хоука в его кабинете. Буквально пару дней назад он предоставил предварительный психологический портрет последователя Морены. А сегодня утром на работу доставили небольшую коробочку на его имя. Эта самая коробочка с ее содержимым сейчас стояла между ним и законником, что сверлил бету взглядом.

— Он привлекает ваше внимание, доктор Адлер, — сухо.

Ив поднял глаза от стола на Хоука, и в горле мигом пересохло. Цепкий, как когти коршуна, взгляд сверлил бету, разбирая его на молекулы, вписывая в дело.

— Я так понимаю, нам следует искать новое тело, — продолжил законник, указав на коробочку с «сюрпризом».

Дверь открылась без стука, и в кабинет, как в свой собственный, вошел Рене, а следом за ним тенью проскользнул и Ясмани — доверенное лицо, секретарь. Альфа подошел к столу и заглянул внутрь — отрезанные пальцы были сшиты между собой в анаграмму «YV». Рене Моретти внимательно рассматривал подарок, не постеснявшись взять коробочку в руки.

— Он не умеет шить.

— Что? — переспросил Хоук, поднимаясь со своего места.

— Наш парень совершенно не умеет шить. Да, он использовал медицинский шовный материал, но делал это явно впервые. Посмотри, — Рене ткнул коробку под нос законнику, — стежки неровные вот тут и тут. Он безусловно старался, но он не хирург. И не патологоанатом.

Внезапно дверь распахнулась, на пороге появился законник с гарнитурой в ухе.

— Босс, мы нашли тело. Его везут к нам.

Хоук обошел стол и выскочил за дверь, точно зная, что Моретти останется, чтобы взглянуть на труп.

— Ив? — Рене взглянул на остывший черный кофе перед бетой и легким движением руки отодвинул чашку. Адлер кусал губы. Альфа знал этот жест — плохой знак.

— Рене, мне нехорошо, — выдавил из себя бета. — Это еще хуже, чем в прошлый раз. — Дерганное движение рукой, сорванные с переносицы очки. — Отвратительно.

— Ты написал, что он «привлекает внимание». Твое? Мое?

Адлер приставил сжатый кулак ко рту, раздумывая.

— Он хочет внимания, — наконец начал бета. — Хочет, чтобы его искали, — он взглянул в лицо мужчины.

— Славы он не получит. Барбатос проглотит его, вплавит в свои хрустальные кости.

— Рене, он безумец. Ты понимаешь? Он с ними не имеет половых контактов, как было у Морены. Морена всех их любил. По-своему, эгоистично, до смерти, — Адлер сжал ладонь в кулак, чтобы скрыть дрожь.

Альфа это заметил, как и аккуратный пластырь на двух пальцах, что лично наклеил парню. Ив довел вчера его до хохота своими убогими попытками пришить пуговицу к пиджаку, исколов себе пальцы до крови. Воспоминание вызвало улыбку, но Моретти постарался спрятать ее за серьезностью, вспоминая обиженную мордашку беты.

— Любил, понимаешь? А этот… Он их не любит. Он… — Ив замялся подыскивая слова.

— Копировщик, — подсказал Рене.

Ив посмотрел на мужчину, оценивая умозаключение. Он уже хотел сказать, что не согласен, как Хоук заглянул в кабинет.

— Труп привезли. Вам интересно будет посмотреть.

За пять лет, что доктор Адлер избегал этого места, тут мало что изменилось: те же холодильные камеры, столы и блеск металла. Единственное отличие — это крепкий бета с сильными руками, больше похожий на мясника, нежели на патологоанатома, который вместо Рене Фалькона встречал их у стола с трупом.

— Мое почтение, глава, — легкий кивок без тени подобострастия, лишь уважение.

Рене Моретти кивнул в ответ, подходя к столу.

— Показывай.

Ив встал сбоку от Рене, сглатывая вязкую слюну. Ощущение «déjà vu» сквозняком огладило плечи. Можно сказать, что память сделала ему одолжение, разлив отбеливатель на свои архивы, повредив файлы.

Адлер не хотел помнить всего, ему хватило и половины того, от чего ни избавиться, ни убежать не удалось. Эти куски, как искромсанные фотографии, были уродливы в своей грубой склейке, в своих отсутствующих изображениях. И вот сейчас словно на интуитивном уровне он чувствовал подкатывающий к горлу страх, а трупный смрад раздразнивал рецепторы. Поэтому он быстро последовал примеру альф, прикрыв нос и рот маской.

Патологоанатом открыл черный пакет, и Ив, отшатнувшись к противоположной стене, схватился за нее руками, чтобы не упасть, сгибаясь напополам и выблевывая скудное содержимое желудка.

Мужчины перевели взгляд на бету, старательно вытирающего тряпкой рот, его плечи подрагивали, а позывы явно не прекратились. Моретти даже не скривился, а Хоук лишь сглотнул неприятный кисло-горький ком.

У трупа были зашиты глаза, рот, нос, уши пришиты к голове, анус, мошонка пришита к члену, а затем и к ногам, руки сшиты вместе, ноги и ягодицы тоже, пальцы на ногах, пальцы на левой руке отсутствовали, а на правой также сшиты, как и все остальное. Это напоминало какое-то сюрреалистическое творение — человек без лица, с наголо выбритой головой и рыжим париком. Без формы и определения, без слов и зрения, стертый образ личности, словно вытертый ластиком набросок человека.

— А вот это уже проявление стиля подражателя, — заметил Хоук.

— Что это за крестики? — спросил Рене. — Вот тут, внизу живота.

— Так обозначают поцелуй в переписке.

Мужчины переглянулись. Адлера вновь вырвало.

— Найди мне его ДНК, — Хоук хлопнул по плечу бету-патологоанатома и направился к выходу.

Рене Моретти подошел к Иву и положил ладонь на его сгорбленную спину.

— Бездна, я, наверное, никогда не привыкну, — пожаловался парень.

— Пойдем, Ив, я угощу тебя чем-нибудь покрепче кофе, — альфа улыбнулся и, легко взяв бету под локоть, повел к выходу.

Адлер и не сопротивлялся, больше всего на свете ему сейчас хотелось вдохнуть кислорода, выползти из этого холодного мрачного помещения, развидеть изуродованный труп и напиться до тошноты.

Вечером, стоя в душе под теплыми струями воды, прогибаясь в пояснице, принимая в себя альфу, что не стремился быть нежным, алкогольные пары отравляли его взбунтовавшийся мозг, усыпляли воспоминания. Он был настолько пьян, что если бы не альфа, давно бы уже свалился на пол. Но Рене продолжал его драть, вколачивая то в прозрачный пластик душевой, то в холодный кафель стен, и непрерывно повторял: «Мой мальчик», «сладкий мальчик». Сейчас, срывая голос, он мог позволить себе даже разреветься, все спишется на алкоголь и не останется ни стыда, ни неловкости, лишь послевкусие пьяного угара поутру, словно так и должно было быть.

Иву нужно было это проявление слабости, слишком долго он притворялся сильным, справившимся, оправившимся. Пять лет. Пять лет, сотни сожженных страниц, забытых, словно вырезанных из памяти воспоминаний, шрамов, восстанавливающей терапии, бессонных ночей, тихих истерик, разноцветных таблеток в блистерах… Пять лет и сотни попыток заколотить в шкафу труп чудовища серебряными гвоздями. А сегодня словно сорвали вентиль, его рвало от отвращения, страха, наступившей на мозоли боли, осознания, беспомощности, вины. Слезы слетали с ресниц и исчезали в каплях воды, принося мнимое облегчение.

Рене Моретти сидел в кресле и пил ром, такой же черный, как и ночи в Барбатосе. Он рассматривал своего любовника, распростертого на кровати, с накинутым на плечи пледом и абсолютно не прикрытой задницей. Подражатель хочет внимания к своей персоне, хочет Ива. Но не получит. Альфа в этот раз не повторит своих ошибок. Моретти стережет свое сокровище. Пусть даже на нем появились трещины, глубина цвета не пострадала, это все тот же Ив. Такой настоящий и не похожий ни на одну живую душу в Барбатосе.

За бетой постоянно следили, Рене так и не снял хвост охраны. Ему доложили, что доктор Адлер стал чаще принимать таблетки от головной боли, но он списывал это на увеличившуюся в последний год нагрузку, потому как сам Ив был счастлив вернуться к работе. Преодолевание чужих демонов помогало ему забывать о своих. И альфа это знал, видел. На слепоту он никогда не жаловался, поэтому не мог пропустить появление подражателя и разошедшиеся во все стороны трещины от того места, где стоит Ив. Маятник качнулся со скрежетом преисподней.

Альфа отметил, что Ив поджал ноги, скручиваясь на кровати от холода. Щедро хлебнув алкоголя, он сфокусировал свой взгляд на пятке беты и его сонных попытках залезть под подушку, Адлер всегда мерз. Пять дней из прошлой жизни, как посылка с опозданием, наконец постучались в двери.

«Любая смерть, любая, только не в колодце», — шептал Ив в приступе очередной асфиксии, хватаясь за альфу, как за глоток жизни. Это были страшные во всех отношениях ночи. Ночи, когда Рене Моретти не смыкая глаз, стерег дыхание любовника, хватая вскакивающего внезапно в приступе Ива, и прижимал к груди, успокаивая сумасшедше колотящееся сердце, разгоняя удлиняющиеся на стенах тени одним своим присутствием.

Адлер, что был высечен из камня и железа, оказался донельзя хрупким, как горный хрусталь Барбатоса. От него словно откололись кусочки декоративной породы и назад их никак не удавалось приделать.

Прошло много времени, прежде чем его мальчик отрастил новую кожу, обрел новую броню. Но даже сейчас Рене иногда кажется, что ломаные линии пережитого проступают наружу в росчерке усталой сползающей с лица улыбки, в грустных на секунды выцветших глазах, в опущенных словно под гнетом плечах. Рене не был дураком, понимал — такое бесследно не проходит, с таким можно лишь научиться жить. Альфа встал, подошел к кровати и натянул на выглядывающие из-под пледа лодыжки теплую ткань. Взгляд упал на край прикроватного столика — три блистера таблеток. Рене забрался на кровать и притянул к себе любовника, нашел его руку и поцеловал браслет, кольцом охватывающий запястье.