Брошенная моим мужем наследница

Алина

Дамир увидел меня. Его глаза расширились, и он тут же оттолкнул от себя Серафиму, ее руки соскользнули с его плеч. Он сделал шаг ко мне, на его лице была смесь шока и чего-то, похожего на вину.

«Алина? Что ты здесь делаешь?» В его голосе звучала фальшивая забота, от которой у меня по коже поползли мурашки.

Я ничего не сказала. Я просто стояла, позволяя холодному ночному воздуху наполнять мои легкие, позволяя тишине растянуться между нами. Вид моего спокойствия, моего полного отсутствия реакции, казалось, выбил его из колеи. Он запнулся, его шаг стал неуверенным.

Именно тогда Серафима двинулась. Она подплыла к нему, властно продев свою руку под его.

«О, посмотрите, это твоя маленькая благотворительность», — усмехнулась она, ее глаза с презрением прошлись по мне. Затем ее выражение изменилось, растаяв в хрупкой невинности. Она повернулась к Дамиру, ее голос задрожал. «Дамир, она ведь следила за нами, да? Она ревнует. Пожалуйста, заставь ее понять».

Она прижалась к нему, уткнувшись лицом в его грудь, словно ища у меня защиты.

«Серафима», — сказала я, мой голос был ровным и мертвым. «Заткнись».

Взгляд чистого презрения, которым я ее одарила, должно быть, попал в цель. Она вздрогнула, затем ее лицо исказилось, и она разрыдалась.

«Видишь?» — всхлипывала она ему в рубашку. «Она так жестока со мной».

Руки Дамира обняли ее, крепко прижимая к себе. Он посмотрел на меня поверх ее головы, его выражение стало жестким. «Не испытывай мое терпение, Алина».

Боль, острая и знакомая, пронзила меня. Дело было не только в этом моменте. Дело было во всех моментах, что были до него. Я вспомнила школу, когда Серафима Золотова и ее подруги превратили мою жизнь в сущий ад. Они зажали меня в раздевалке, раздели и сфотографировали, и все потому, что Александр Орлов, тихий парень из влиятельной семьи, проявил ко мне мимолетную доброту. Память об их смехе была шрамом на моей душе.

И я вспомнила Дамира, годы спустя, обнимавшего меня, когда я плакала об этих старых ранах. Он целовал мои шрамы и обещал мне, его голос был низким рычанием защитной ярости: *«Я заставлю их всех заплатить за то, что они с тобой сделали, малышка. Каждую из них».*

Теперь он держал в объятиях мою мучительницу, защищая ее от *меня*. Он не просто забыл свое обещание. Он влюбился в ту самую личность, которая оставила на мне шрамы.

Он неверно истолковал мое молчание как вину. Он вздохнул, устало и обреченно. «Просто садись в машину, Алина. Поговорим дома».

Серафима подняла свое заплаканное лицо с его груди. «Да, садись», — сказала она, ее голос сочился фальшивой сладостью. Она двинулась ко мне, и когда проходила мимо, ее пальцы жестоко впились мне в бок, прямо над ребрами. «Нам так много нужно обсудить».

Я отшатнулась, резкий вздох боли вырвался из моих губ.

Это все, что ей было нужно. Используя мое движение как катализатор, Серафима картинно попятилась назад, издав тихий, театральный вскрик, как будто я толкнула ее изо всех сил.

Голова Дамира резко вскинулась. Его глаза, холодные и яростные, впились в меня. Он мгновенно предположил худшее. Он мгновенно решил, что это моя вина.