Слишком поздно для сожалений: Побег жены Дона

От лица Миланы:

— Как ты относишься к мужчинам, которые изменяют, Лев? — спросила я нарочито небрежным тоном. Мы ехали в его бронированном «Эскалейде», и огни города скользили за тонированными стёклами.

Он посмотрел на меня, нахмурив брови — Дон, рассуждающий о принципах.

— Они слабы. Мужчине, который не может контролировать собственные желания, нельзя доверять контроль над чем-либо ещё. Верность, честь — вот единственное, что имеет значение. Мужчина, нарушивший клятву жене, предаст и свою Семью.

Лицемерие было настолько густым, что впору было задохнуться. Он действительно в это верил; в его сознании его же правила на него попросту не распространялись.

Он сжал мою руку.

— Тебе никогда не придётся об этом беспокоиться, Милана.

Десять минут спустя у него зазвонил телефон. Он бросил взгляд на экран, и выражение его лица неуловимо изменилось.

— Срочное дело. Проблема с портовыми профсоюзами. Я должен разобраться.

Он быстро, пренебрежительно поцеловал меня в щёку.

— Я буду поздно. Не жди меня.

Я смотрела, как он вышел из машины и сел в другой чёрный «Эскалейд», бесшумно подъехавший сзади. Когда тот умчался прочь, я наклонилась вперёд.

— Борис, — обратилась я к нашему водителю. Борис был молчаливым мужчиной лет пятидесяти, солдатом низшего ранга, который десятилетиями служил в семье Галовых. Он всегда был добр ко мне, но держался отстранённо и уважительно. — Следуйте за ним.

Глаза Бориса встретились с моими в зеркале заднего вида. В них не было вопроса, лишь проблеск понимания. Он знал. Конечно, он знал. Все знали. Он едва заметно кивнул и влился в поток машин.

Нам не пришлось ехать далеко. Машина Льва остановилась через несколько кварталов, на тёмном промышленном участке под эстакадой. Из тени вышла женщина. Амалия.

Она забралась на заднее сиденье его «Эскалейда». На мгновение в салоне вспыхнул свет — ровно настолько, чтобы я успела увидеть, как она обвивает его шею руками. Затем свет погас.

Мы с Борисом сидели в тишине в двухстах футах от них, тихо гудел мотор. Мы смотрели на силуэт машины. Смотрели, как она начала раскачиваться — грязный, неистовый ритм, бьющийся в сердце спящего города.

Это не был страстный роман. Это было дёшево. Грязно. Шокирующее отсутствие осторожности для человека, чья жизнь зависела от контроля и поддержания образа неприкасаемой власти. Вот он — настоящий Лев. Не могущественный Дон, а слабый человек, который прячется на заднем сиденье своей машины.

Моё сердце не разбилось. Оно уже было расколото на куски. Я лишь сметала последние крупицы пыли.

Спустя долгое время Борис прокашлялся. Он не обернулся. Он просто не сводил глаз с разворачивающейся впереди сцены.

— Мне жаль, госпожа Романова, — сказал он, и в его голосе прозвучали нотки чувства, которое я не смогла определить. Жалость? Отвращение?

Это тихое, простое сочувствие от человека, присягнувшего на верность Льву, стало последним подтверждением. Это была трещина в стене страха и молчания, окружавшей моего мужа.

А трещины мне было достаточно, чтобы обрушить всё до основания.