Мой второй шанс, его сожаление

Вера Каинова. От первого лица:

В комнате снова воцарилась тишина, но на этот раз она была тяжёлой, выжидательной. Все взгляды были устремлены на меня, ожидая. Они ждали, что я сломаюсь, что начну отрицать, что снова брошусь в объятия Бориса, как делала всегда.

Именно в этот момент слуга, явно действуя по жестокой подсказке Бориса, выкатил инвалидное кресло Кирилла в центр комнаты. Он выглядел именно так, как описал Борис — бледный, худой, прикованный к креслу. Он не поднимал головы, его взгляд был устремлён на собственные руки, лежащие на коленях.

Волна самодовольных, понимающих улыбок пронеслась между Борисом и его приспешниками. Ловушка захлопнулась. Моё унижение было полным.

Я открыла рот, слова «Я выбираю Кирилла» были на кончике моего языка.

Но тут я вспомнила слова Фёдора Ильича, сказанные им в кабинете ранее в тот день.

«Вера, — сказал он, его старые глаза были острыми и проницательными, — я буду уважать твой выбор, кто бы это ни был. Но эта семья... это змеиное гнездо. Когда ты сделаешь своё объявление, не делай этого в гневе или спешке. Пусть пыль уляжется. Когда придёт время, все всё узнают».

Я замялась. Я посмотрела на Кирилла, такого неподвижного и молчаливого в своём кресле, и увидела, как в его глазах, на мгновение встретившихся с моими, промелькнуло что-то. Это было похоже на... разочарование.

Фёдор Ильич был прав. Это была игра за власть, и Борис только что сделал свой ход. Публичное заявление сейчас было бы воспринято как отчаянный, злобный поступок. Это выставило бы меня слабой и поставило бы Кирилла в ещё более уязвимое положение. Клан Клюевых был огромен, и каждый из них жаждал куска империи. Прямая конфронтация была не лучшим путём.

Поэтому я закрыла рот. Я не спорила. Я не защищалась.

Я позволила им смеяться.

Затем я повернулась и ушла.

Поездка домой была молчаливой войной. Юлиана сидела рядом со мной на заднем сиденье, красуясь. Она постоянно поворачивала запястье, позволяя бриллиантам на её новом браслете ловить свет проезжающих уличных фонарей. Вспышки света были резкими, почти болезненными, заставляя меня щуриться.

— Знаешь, — сказала она, её голос был сладким, ядовитым шёпотом, — даже если ты выйдешь за него, его сердце никогда не будет твоим.

Для всего мира Юлиана была воплощением сладости и невинности. Любимица социальных сетей с идеально выстроенной жизнью. Но наедине, когда мы оставались вдвоём, маска спадала.

Я посмотрела на неё, на девушку, с которой я выросла, и прошлое нахлынуло. Воспоминание о моей предыдущей жизни было ясным, как бриллиант на её запястье. Я помнила, как вошла в свою спальню и нашла её запутавшейся в простынях с Борисом. Моим мужем.

Она съёжилась в его объятиях, дрожа, как испуганный ребёнок, а он заслонил её, глядя на меня так, словно я была чудовищем. Шок был таким сильным, таким сокрушительным, что я тут же упала в обморок.

После этого мои родители отправили её учиться за границу. В итоге она вышла замуж за какого-то иностранного наследника, её жизнь стала блестящей историей успеха, в то время как моя скатилась к одинокому, преждевременному концу.

На этот раз, подумала я, и маленькая, тайная улыбка заиграла на моих губах, можешь забирать его себе. Мне было почти любопытно посмотреть, как всё обернётся для неё, когда она будет прикована к нему.

— Ты права, — сказала я, мой голос был спокоен. Это признание, казалось, удивило её.

Я повернулась к ней лицом.

— Какой смысл иметь мужчину, если у тебя не может быть его сердца?

Я протянула руку и нежно похлопала её по руке.

— Надеюсь, ты быстро повзрослеешь, Юлиана. Тогда ты сможешь выйти замуж за Бориса.

Я подарила ей свою самую искреннюю улыбку.

— Желаю вам обоим счастья на всю жизнь.

На мгновение она потеряла дар речи, её идеально накрашенные губы приоткрылись от удивления. Затем она оправилась, скептически приподняв бровь.

— Можешь притворяться сколько угодно, Вера, — сказала она с пренебрежительным смехом. — Но я знаю, что ты просто так говоришь. Это не имеет значения. Борис любит меня.

Прошло несколько месяцев. Наступил День благодарения, день для семьи и вынужденных любезностей. Мой отец, как всегда ничего не замечая, попросил меня передать подарок Фёдору Ильичу.

Как только я вошла в особняк Клюевых, я увидела её. Юлиану. Её не было дома несколько дней. Она стояла в фойе, одетая в дизайнерское платье и увешанная драгоценностями, которые, я знала, были далеко за пределами её карманных денег. Она выглядела элегантно, уверенно и абсолютно торжествующе.

Она увидела меня, и медленная, самодовольная улыбка расползлась по её лицу.

— Тебе нравится мой наряд? — спросила она, сделав небольшой пируэт. — Борис всё это купил для меня. Он настоял. Он сказал, что только я заслуживаю носить такие красивые вещи.

Старое, знакомое раздражение кольнуло меня. Я просто хотела передать подарок и уйти. Я попыталась обойти её, но она преградила мне путь.

— Я просто хотела поделиться с тобой своим счастьем, сестра, — сказала она, её голос был приторно-сладким. — Почему ты такая холодная? Я знаю, ты ревнуешь, но любовь — это не то, что можно контролировать.

Пока она говорила, её глаза наполнились крокодиловыми слезами. Это было мастерское представление.

С меня было достаточно. Я оттолкнула её в сторону, не сильно, просто чтобы пройти.

Она рухнула на пол с театральным вздохом, слёзы теперь текли ручьём.

— Вера, ты меня ударила! — завыла она, её голос эхом разнёсся по мраморному фойе. — Как ты могла? Мы же сёстры!

И как по команде, словно вызванный её криком девицы в беде, в комнату ворвался Борис.

— Какого чёрта ты делаешь? — взревел он, его лицо исказилось от ярости.

Он указал на меня дрожащим пальцем, его глаза пылали.

— Ты издеваешься над собственной сестрой, Вера? У тебя нет сердца?

Я перевела взгляд с яростного лица Бориса на рыдающую на полу Юлиану, идеально срежиссированную картину предательства и обмана.

Маленький, безрадостный смешок сорвался с моих губ.

— Невероятно, — сказала я, качая головой. — Она так молода, и уже так искусно играет жертву.

Слова едва сорвались с моих губ, как резкая боль взорвалась на моей щеке.

Он дал мне пощёчину.

— Не смей так о ней говорить, — прорычал он, его рука всё ещё была поднята.

---