Смейся, пой, танцуй, люби

Многие люди до старости не знают о себе ничего или не желают знать. Как не понимают и того, что хотят от жизни.

Чекан знал всё о себе и своих желаниях. То, что у всякого человека есть своя цена, за которую его можно купить, он тоже знал. Он покупал людей достаточно часто, чтобы это понять.

Одну девчонку, например, тургеневскую барышню с заплесневелыми принципами, девственницу в двадцать пять, он уламывал довольно долго. До тех пор, пока её мать не угодила в больницу со сложной формой саркомы. Дальше всё было предельно просто: высокоморальная барышня тут же согласилась на всё, лишь бы её мать находилась в человеческих условиях и получала дорогостоящее лечение. Хотя та всё равно умерла. Что ж, Чекан не был Господом Богом, его деньги не решали, кому жить, а кому умереть. От девчонки он получил своё, та быстро ему наскучила, и он начал тратить деньги на другие прихоти.

Денег было достаточно, Чекан прочно держал свой сектор бизнеса, не привык отказывать себе ни в чём, как не привык, чтобы отказывали ему.

Он не считал себя одиноким, хотя у него не было семьи, детей и друзей. Зато всегда находились люди, которых можно было купить, чтобы играть ими от скуки. Сперва они появлялись часто, потом всё реже. За удовольствиями определённого сорта нужно было выезжать за бугор: куда-нибудь в Таиланд, но всё-таки своё, родное, было Чекану понятнее. И приятнее это родное ломать. Когда человек орёт: «Ой, мамочка!» по-русски, это всегда слаще, чем когда то же самое орут по-тайски.

Чекан не признавал философии Темы. И не находил удовольствия в том, чтобы удовлетворять того, кто ловит кайф от боли и страха. Извращение какое-то. Жертва должна, как в дикой природе, быть настоящей жертвой: убегать, сопротивляться, прятаться, испытывая непритворный, нешуточный ужас и панику. И ненависть. Только это теперь могло возбудить Чекана. Страх в широко открытых глазах, испарина на коже, похожая на предсмертную. Вот что было действительно прекрасным. Ругательства, слёзы, вопли, мольбы, стремление любой ценой разорвать путы и убежать. Всё совершенно искреннее. Это, по крайней мере, было честно, честнее, чем то унылое псевдодоверие, псевдосмирение, какое пропагандировали любители Темы.

Но самым острым удовольствием для Чекана было именно ломать — чужую гордость, волю, чужую личность. Не по правилам любителей Темы с их бархатными наручниками, а по-настоящему. Заставить не мазохиста, упивающегося процессом, а какого-нибудь самолюбивого стервеца или гордячку признать его, Чекана, превосходство, право быть хозяином и господином.

Однако в ходе игры Чекан никогда не заигрывался. Он всегда знал меру, был очень, очень осторожен. И платил щедро, не жалея откупных после того, как игра заканчивалась. Те, на кого падал его выбор, всегда молчали — из-за щедрой компенсации или из страха — все знали, что Чекан может с лёгкостью достать любого, а менты — те вообще состоят у него на посылках, как Золотая рыбка в сказке Пушкина.

Всё, что оставалось жертвам — ненавидеть, но такая ненависть, выражаясь хорошим старинным языком, а не новоязом, Чекана возжигала. Он довольно посмеивался, понимая, что жертвы видят в нём некоего Демона Зла, некроманта и прочую нечисть. Эти представления попали в их маленькие мозги прямиком из расплодившихся хоррор-сериалов. Да и на здоровье, чем бы недоумки ни тешились.

Чекан был бы практически счастлив, если бы не одно досадное обстоятельство — возбуждаться физически ему становилось всё тяжелее. Возможно, стоило бы не обращать на такой пустяк внимания, — Демоны, в конце концов, бесполы, — но он не любил чувствовать себя в чём-то ущербным по сравнению с большинством людей.

Людишек.

Даже его похожие на големов подручные, поставлявшие ему материал и помогавшие заметать следы, по части либидо функционировали исправно, а он, их хозяин — нет. Это было обидно, но поправимо. Просто Чекану банально требовалась свежая кровь, а не истаскавшиеся шлюхи обоих полов, от которых его воротило.

А купить и сделать блядью можно было кого угодно.

Этого парня в клубе он заметил сразу. Хорошенькая живая мордашка, хоть и раскрашенная, но не потасканная, не циничная, яркие глаза, полные искреннего веселья безо всяких транквилизаторов — Чекан давно не встречал ничего подобного. Он прошёл через зал в свой, давно отведённый только для него, кабинет, кивком подозвал обслугу:

— Откуда взялось вон то чудо у колонны?

Халдей — Чекан любил такие старые слова — враз понял, о ком речь:

— Второй раз тут. Позвать?

Чекан молча кивнул.

При близком рассмотрении парень оказался ещё интереснее, чем на полном дыма танцполе. Он безо всякой боязни озирался по сторонам, серые глаза светились любопытством, светлые, явно некрашеные волосы были небрежно стянуты в узел на затылке и грозили вот-вот рассыпаться. Было в нём что-то неуловимо андрогинное, неуловимо нежное. Эльфийское, подумал Чекан с усмешкой, внезапно ощутив прилив крови к паху. Давно с ним такого не бывало. Запустить бы пальцы в эту льняную гриву, поставить эльфёнка на колени, пригнув к самому полу…

— Присаживайся, — равнодушно бросил он, указав парнишке на мягкое кожаное кресло рядом с собой. — Приезжий?

Тот утвердительно кивнул, опустив густые ресницы:

— Уже москвич, — улыбнулся он весело. — Поступил, — и спохватился: — Спасибо.

«Какой воспитанный молодой человек», — развеселившись, подумал Чекан и продолжал всё тем же бесстрастным тоном:

— Москва — город дорогой. Справляешься?

Подскочивший халдей разлил по бокалам вино, но парень к своему даже не прикоснулся.

— Справляюсь, — он безмятежно повёл плечом. — Я неприхотливый.

Взгляд его стал острым, несмотря на беспечную улыбку. Не дурак, понимает, к чему был вопрос, отметил Чекан с удовольствием и нахлынувшим охотничьим азартом.

Когда парень ему отказал — простым и даже забавным в такой ситуации: «Нет, спасибо», выметнувшись из кресла и повернувшись к выходу, Чекан испытал не гнев, не досаду, а прямо-таки ликование. Он любил, когда охота была настоящей. И знал, что этого ангелочка, этого чертёнка он дожмёт и заполучит так или иначе.

— Имя хоть скажи, — попросил он с улыбкой, и парень, чуть помедлив, назвался:

— Зефирка.

На другой день Чекан знал о Зефирке, Фирсове Александре Андреевиче, всё. Всю его нехитрую подноготную. Сирота из Костромы, жил с бабкой, которая в прошлом году умерла, завещав ему халупу на окраине. Но в родном городе парень не остался, что неудивительно, приехал в Москву. Учится на парикмахера, по-новомодному — на визажиста, в каком-то паршивом ПТУ, живёт в общаге, где девки в нём души не чают, гуляет то с одним, то с другим, но ни с кем серьёзно. Поёт, играет на скрипке, хочет пробиться на телешоу. Но не заморачивается этим до такой степени, чтобы сделать целью жизни. А жаль, на такой крючок его легко можно было бы поймать, меланхолично подумал Чекан. Было похоже, что главное для парня сейчас — вдоволь нагуляться, вырвавшись из своего захолустья, где его, кстати, голубым не считали, просто хиппарём, нефором, по-нынешнему.

«Что ж, я тебя выгуляю, сокровище», — мысленно пообещал ему Чекан. Но, прежде чем пускать в ход спецсредства, следовало ещё раз прощупать этого щенка, которого он захотел сделать своей сучкой.

— Вы мне не нравитесь, — спокойно, без обиняков, сообщил щенок, сидя напротив Чекана за столом в дорогой сушильне и не притрагиваясь ко всему ассортименту еды, выставленной перед ними на деревянной столешнице.

— Почему? — забавляясь, Чекан склонил голову к плечу.

Он знал, что красив, и деньги его были тут ни при чём. Кровь, порода. Дворянская родословная, составлением которой прилежно занимался нанятый им архивариус. Чекан скрупулёзно культивировал для себя особый образ: то ли офицера Белой гвардии, то ли рандомного аристократа с тёмным прошлым: сила, изысканность, надменность. Его боялись и хотели.

А этот подзаборник: «Не нравитесь», ну надо же.

— Вы злой, — исчерпывающе объяснил Зефирка на детсадовском лексиконе и легко поднялся из-за стола. — Вы меня не ищите больше, нет же смысла.

Но он ошибался, смысл был.

Чекан ждал. Платил людям, следившим за норовистым щенком, и ждал. Случай должен был представиться, и он представился — щенку срочно понадобилось бабло.

Москва — город дорогой, как говорил ему Чекан, соблазнов много, а курьерской доставкой бумажек и пением в кабаках, чем занимался Зефирка, много не заработаешь. Кроме того, дурачок щедро одалживал деньги своим подружкам, таким же нищим, как он. И наконец сам залез в долги к серьёзным людям, которые, по правде говоря, вышли на дурачка по непосредственной наводке Чекана.

Чекану оставалось только не спеша пройти вдоль паутины к застрявшему в ней легкомысленному мотыльку, с которым встретился всё в том же клубе.

Из снисходительности он не стал напоминать косившемуся на него исподлобья Зефирке про «не ищите меня больше, нету смысла».

— Я тебе одолжу тысячу баксов. Ты отдашь эти деньги кому надо, — бесстрастно сообщил он, прищурившись. — А я забуду про этот долг при одном условии… — он сделал многозначительную паузу. — Придёшь ко мне вечером, уйдёшь утром. Сущие пустяки. Ты же не целка.

Уши у парня так и загорелись, он беспомощно сжал кулаки и прикусил губу, но деваться ему было некуда.

Чекан ждал, внимательно его рассматривая. Красивый, зараза.

Наконец Зефирка едва заметно кивнул, и Чекан удовлетворённо улыбнулся.

У каждого была своя цена. У этого сопляка — практически мизерная, хотя по рыночным расценкам вполне справедливая.

Чекан хозяйским жестом потрепал его по низко опущенной светловолосой голове, и тот, отшатнувшись, сверкнул глазами сквозь растрёпанные пряди волос.

Рапунцель, да и только. Но не было принца, чтобы его спасти.

Чекан небрежно положил на стол сложенные пополам зелёные купюры с портретом Франклина:

— Решай свои проблемы.

Давно он не испытывал такого нетерпения, такой жажды.

— Ночь с вами в постели, и всё? — осипшим голосом уточнил Зефирка, нерешительно протягивая руку к банкнотам.

Ишь, какое определение подыскал, «ночь в постели», почти пушкинское! Чекан не выдержал и коротко рассмеялся. Но кивнул.

Щенок не знал, что его ждала отнюдь не постель – на первый раз.

— А справку мне предоставите? – не унимался тот, и его дрогнувшие губы растянулись в подобии прежней бесшабашной ухмылки. — Что вы без зэ-пэ-пэ и ВИЧ? Я-то чистый.

Вот же сучонок! Подобной наглости с Чеканом никто никогда себе не позволял.

Предстояло как следует наказать щенка за дерзость и взбрыки. А потом, возможно, приблизить и до постели.

Чекан ещё раз задумчиво оглядел Зефирку: копна густых волос, тонкий профиль, изящные руки… В щенке явно чувствовалась порода. Стоило бы досконально выяснить его родословную. Но это потом.

— За тобой заедут завтра вечером, — хладнокровно распорядился Чекан.