Тайные тройняшки миллиардера: Месть матери

1

Она крепче сжала руку Алексея. Она возвращалась в логово льва, в город, где её жизнь была разрушена. Но на этот раз она была не той наивной двадцатилетней девушкой, которую продал собственный отец.

Она была матерью. И она сожжёт весь этот город дотла, если кто-нибудь посмеет тронуть её детей.

Эта мысль была огнём в её груди, разительным контрастом с леденящим ужасом, который всегда сопровождал тот сон. А сон всегда начинался с грома.

Гром раскололся, словно удар кнута по стеклу, сотрясая само основание гостиничного номера. А может, это было лишь у неё в голове.

Анна Морозова больше не могла отличить одно от другого.

Во сне тьма была абсолютной. Электричество отключили несколько часов назад, и президентский люкс отеля «Хилтон Шереметьево» погрузился в густые, удушающие чёрные чернила. Она пробиралась на ощупь вдоль стены, её пальцы скользили по холодному шёлку обоев, пытаясь найти дверь, пытаясь найти выход.

Затем раздался звук. Тяжёлый удар, с которым дверь взломали.

Потянуло сквозняком, принёсшим с собой металлический привкус дождя и чего-то ещё — чего-то резкого и медного. Кровь.

Она попыталась закричать, но чья-то рука зажала ей рот прежде, чем звук успел сорваться с губ. Ладонь была мозолистой, обжигающе горячей на её коже, пахла дорогой кожей и дождём.

Тяжесть. Сокрушительная тяжесть.

Он прижал её к плюшевому ковру. Она не видела его лица, лишь очертания широких плеч, заслонявших тусклый серый свет из окна. Он двигался не как человек в здравом уме. Он был тяжёлым, нескоординированным, низко стонал, словно раненый зверь.

— Помогите, — попыталась она произнести сквозь его ладонь, но получился лишь сдавленный хнык.

Боль взорвалась.

Она боролась. Боже, как она боролась. Её ногти впились в плоть его плеча, царапая, разрывая кожу. Она хотела причинить ему боль. Она хотела его убить.

Тогда он что-то прошептал. Грубый, рваный звук у самой её ушной раковины. Это было похоже на мольбу, а может, на проклятие.

Затем мир разлетелся на белые зазубренные осколки агонии.

Анна ахнула, её тело резко дёрнулось в узком кресле. Она распахнула глаза, но на секунду всё ещё оставалась в том гостиничном номере, а её сердце отбивало бешеный ритм о рёбра.

— Мэм? С вами всё в порядке?

Мягкий голос стюардессы прорвался сквозь пелену. Анна моргнула, и салон самолёта обрёл чёткость. Гул двигателей сменил раскаты грома. Запах рециркулируемого воздуха вытеснил запах дождя и крови.

Она в безопасности. Она в самолёте. Прошло шесть лет.

— Воды, — сумела прохрипеть Анна. В горле было такое чувство, будто она проглотила стекло.

Стюардесса сочувственно кивнула и протянула ей пластиковый стаканчик с ледяной водой. Анна схватила его дрожащими руками, холодный конденсат возвращал её к реальности. Она прижала стакан ко лбу, на мгновение закрыв глаза, чтобы прогнать призрачное ощущение той тяжёлой, горячей руки на её рту.

Она сделала глоток, вода заморозила её изнутри, заставляя тошноту отступить.

Рядом с ней ряд кресел занимали единственные хорошие вещи, которые появились в ту адскую ночь.

Её тройняшки спали.

Алексей, старший на четыре минуты, спал, нахмурив брови. Даже во сне он выглядел так, будто решает сложное уравнение. Его маленькие пальчики крепко вцепились в край потрёпанного планшета, который он отказался убирать на верхнюю полку.

Виктор развалился, закинув одну ногу на подлокотник в проход, его рот был слегка приоткрыт. Он излучал энергию, даже когда подзаряжался. На колене у него был пластырь — два дня назад он пытался перелезть через забор.

И Клава. Милая, чувствительная Клава свернулась в тугой клубок у окна, уткнувшись носом в мех плюшевого мишки с одним глазом.

Анна протянула руку, её ладонь замерла над тёмными волосами Алексея, прежде чем она нежно пригладила их. Её грудь сжалась от яростной, пугающей любви. Они были её. Только её.

Голос пилота затрещал в динамиках: «Дамы и господа, мы начинаем финальное снижение в Международный аэропорт Шереметьево. Пожалуйста, приведите спинки ваших кресел в вертикальное положение».

Москва.

Анна почувствовала, как новая волна тревоги скрутила ей живот. Она полезла в свою огромную сумку и вытащила толстый жёлтый конверт. Края были потрёпаны от того, сколько раз она его доставала, смотрела на него и засовывала обратно.

Внутри был юридический документ, который должен был даровать ей свободу.

Свидетельство о расторжении брака.

Имя в строке «противоположная сторона» было Аркадий Беляев.

Она провела большим пальцем по имени. Она никогда его не встречала. Не по-настоястоящему. Их брак был контрактом, деловым соглашением между её отчаявшимся отцом и поместьем Сандерсов. Ей сказали, что Аркадий — затворник, человек, сломленный телом и духом после трагического несчастного случая, скрытый от мира. Призрак, за которым она была замужем на бумаге.

Она была миссис Беляевой шесть месяцев, жила в гостевом доме на территории огромного поместья и ни разу не видела своего предполагаемого мужа.

Затем последовало выселение.

Шесть лет назад, через неделю после нападения в отеле — неделю, которую она едва помнила сквозь туман боли и восстановления, — она получила письмо от семейных адвокатов. Её лишали активов и выгоняли за «нарушение пункта о морали» и «супружескую неверность».

Они думали, что она изменила.

Анна издала горький, беззвучный смешок. Она не изменяла. На неё напали, её изнасиловал незнакомец, пока она была без сознания. И из-за этого незнакомца она потеряла всё.

Но она обрела тройняшек.

Теперь ей нужны были для них паспорта. Ей нужно было записать их в школу, не оглядываясь через плечо. Ей нужно было юридически разорвать связь с фамилией Беляевых, чтобы она могла исчезнуть навсегда.

— Я здесь только для того, чтобы подписать бумаги, — прошептала она, глядя в иллюминатор на серый горизонт Москвы, поднимающийся им навстречу. — Получить подпись, оформить развод и уехать.

Шины самолёта взвизгнули о взлётно-посадочную полосу, резкое торможение толкнуло её вперёд, в ремень безопасности.

— Мы прилетели? — громкий голос Виктора прорезал шум в салоне. Он протёр глаза и сел, мгновенно проснувшись. — Я голоден. Мы можем поесть пиццу? Настоящую московскую пиццу?

— Ш-ш-ш, — успокоила его Анна, отстёгивая ремень. — Давай сначала пройдём таможню, Виктор.

Алексей проснулся молча. Он не потягивался и не зевал. Он просто открыл глаза, захлопнул крышку планшета и осмотрел салон. Его взгляд задержался на стюардессе, затем на знаках выхода. Ему было пять лет, но его ситуационная осведомлённость была как у ветерана.

— Ты хорошо спал, малыш? — спросила его Анна.

Алексей кивнул один раз. — Перепад давления воздуха был неэффективен для фазы быстрого сна.

Анна устало улыбнулась. — Хорошо, профессор.

Она повернулась к Клаве, осторожно потряся её за плечо. — Клавочка, милая. Просыпайся. Мы в Москве.

Клава зашевелилась, крепче обнимая мишку. Она глубоко вздохнула, её маленький носик дёрнулся. Затем она сморщила лицо, выглядя обеспокоенной.

— Что не так? — спросила Анна, убирая волосы с лица дочери.

— Пахнет духами, — пробормотала Клава. — И... металлом.

— Это просто город, милая.

— Нет, — прошептала Клава, её глаза были широко раскрыты и полны страха, когда она посмотрела в переднюю часть самолёта. — Пахнет как та плохая тётя.

Анна нахмурилась. Обоняние Клавы было поразительным, граничащим со сверхъестественным. Если она говорила, что что-то плохо пахнет, это обычно означало неприятности.

— Здесь нет никаких плохих тёть, — твёрдо сказала Анна, хотя её собственное сердце пропустило удар. Она собрала их сумки, перекидывая тяжёлую ношу через плечо. — Пойдёмте. Держитесь за руки. Не отпускайте.

Они протиснулись в проход, присоединившись к медленному потоку пассажиров.

Анна ступила на телетрап, и влажный московский воздух ударил ей в лицо. Он казался тяжёлым, гнетущим. Словно захлопывающаяся клетка.

---