Незнакомка с моим лицом

Несомненно, Ларанский — редкостная сволочь. И как всякая редкостная сволочь, он обладал удивительными для этой породы качествами: проницательным умом, хищным обаянием и харизмой. Той, что надолго оставляет странное послевкусие острого желания встретиться снова и надежды, что пути никогда не пересекутся. Этакий гётевский Мефистофель, если пожелаете.

Было что-то неуловимо дьявольское в облике этого человека. В точенных, словно высеченных античным скульптором, чертах лица. В темно-рыжих волосах, собранных на затылке в небрежный хвост. Больше всего одновременно пугали и манили разноцветные глаза: правый был зелёным, а левый — синим. Глядя в них, невольно вспоминалось суеверие, будто у людей с гетерохромией две души.

Дан был высок и жилист, и, на первый взгляд, казался худощавым. Но только на первый взгляд. В обманчиво плавных движениях скрывалась недюжинная сила, что оставалось удивляться откуда она взялась.

О жизни этого человека известно крайне мало. Почти ничего, кроме самого важного факта: Дан Ларанский выдающийся художник современности. Один из зарубежных журналов, посвящённый мировому искусству, назвал Дана «творцом, чья гениальность поражает умы современников». В этом есть своя доля истины. Картины, выходящие из-под кисти Ларанского, кажутся сверхреалистичными. Они пропитаны жизнью. Чувства, эмоции и даже мысли, которые обдумывал человек, казалось, обретают свою форму. Невольно задаёшься вопросом: уж не продал ли художник душу дьяволу, чтобы так писать?

Ларанский предпочитал вести уединённый, несколько замкнутый образ жизни. На ужинах он появлялся редко, проводя много времени за работой в мастерской. Глядя на Дана, внутри благоговейно трепетал восторг, какой можно испытать, наблюдая за человеком, самоотверженно преданному своему делу. Ко всеобщему вниманию художник относился с вежливой снисходительностью. Он любил искусство, и искусство отвечало ему взаимностью, принося плоды известности и успеха.

За гениальность Ларанского высшее общество, мнящее себя хоть сколько-нибудь образованным и духовно ра́звитым, простило художнику прегрешения, о которых так любят посудачить кумушки в кулуарах аристократических домов. Каждая богатая семья считала своим долгом приглашать Дана на званый ужин, а в галереях и на аукционах его картины покупали за баснословные деньги.

Впрочем, как и все творческие люди, Дан был непредсказуем. Нет, он не бегал голым по улицам и не пытался привлечь к себе внимание с помощью сумасшедших перфомансов. Но разгадать, что на уме у этого человека было невозможно. Он жил в соответствии со своими внутренними убеждениями и поступал так, как считал нужным. Наверное, поэтому личность и жизнь художника обросла легендами, что впору бежать от него со всех ног.

О Дане Ларанском всегда ходили сплетни. Одни поговаривали, будто художник извёл свою жену пять лет назад. Вторые — что он причастен к безвременной кончине кузена. Третьи шептали, что Ларанский во время службы в дипломатическом корпусе был связан с итальянской разведкой и имел непосредственное отношение к подавлению восстания в маленьком африканском государстве. Едва ли не собственноручно расстреливал повстанцев ради забавы. Впрочем, название страны никто не мог вспомнить.

Сам художник реагировал на подобные слухи с поистине аристократической сдержанностью. Он не подтверждал, но и не опровергал их. Впрочем, смельчаков задать откровенные вопросы, чтобы развеять сплетни, оказалось немного.

- Я вот думаю: вам действительно наплевать на то, что говорят о вас? Или вы питаете извращённое удовольствие от злых языков?

Работа с одним человеком по нескольку часов в день невольно располагает к откровенности. Особенно если эта работа связана с обнажённой натурой. А потому и вопросы возникают самые откровенные.

Из-за холста показалось бледное лицо. Оценивающий взгляд скользнул по обнажённому телу и, поднявшись выше, остановился на высоком арочном окне эркера.

- Если вам напекло голову, так и скажите, — ответил Ларанский, скрывшись за полотном. В тихом деликатном голосе послышались саркастичные нотки. Помолчав, добавил: — Чуть выше подбородок, Рика. Мы ещё не закончили.

- Грубиян, — выдохнула я и приподняла лицо.

По щеке кокетливо скользнул рыжий завиток, заставив поморщиться.

Солнечный свет разлился жёлтыми пятнами по бежевым стенам и полу мастерской, будто кто-то разбил банку с одуванчиковым вареньем. За высоким полукруглым окном с прозрачным тюлем покачивались изумрудные кроны деревьев. Бойкое чириканье птиц ласкал слух, и я на мгновение зажмурилась от удовольствия. Момент, который хотелось запечатлеть и унести с собой в воспоминании, – небольшая художественная мастерская, часть подиума в эркере, где я полулежала на антикварной оттоманке с зеркалом в руках, прикрыв самые интимные места синим покрывалом, картины, скрытые от глаза посторонних льняными простынями.

Я посмотрела в зеркало и удовлетворённо хмыкнула своему отражению. Обстановка времён королевы Виктории навевали мысли об исторических романах Флобера и Бальзака. Наверное, так встречали знаменитые содержанки золотого века весеннее утро: в сладостной сонной неге и в ожидании письма от богатого покровителя.

- Я вот всё думаю: что могло заставить бывшего преподавателя раздеться перед художником? Ведь это осуждаемо со стороны общества и уж никак не соответствует моральному образу педагога.

- Один-один, господин Ларанский, — холодно ответила я. В замечании художника, брошенном с прохладной непринуждённостью, послышался оттенок язвительности. — Вы правильно сказали: бывший. Но не припомню, чтобы говорила, кем работала раньше.

- Ваша манера держаться. Чуть зажата, как у человека, который осознаёт, что на него смотрят остальные. Вы хорошо образованы. С вами интересно говорить, потому что начитаны. Это не пустая начитанность, чтобы произвести впечатление, а вдумчивая, рассуждающая. Вы пытаетесь применить знания к своей жизни. На других смотрите через призму собственного опыта. При этом словно оторваны от реальности. Одеваетесь сдержанно, без изысков и излишеств. Внешность позволяет вам быть яркой, но вы словно не замечаете её. И, главное, когда говорите, то невольно возникает ассоциация: вы в центре аудитории читаете лекцию.

- Впечатляюще, — я задумчиво покачала головой. Но тут же спохватилась и замерла. — Должно быть, у вас большой опыт общения с разными людьми.

Ларанский усмехнулся.

- Люди часто пытаются скрыть свою истинную суть. Задача художника вытащить внутренний мир человека на свет.

Я задумалась. Видеть людей насквозь — сомнительный дар. С одной стороны, он позволяет избежать неприятностей. Но с другой — делает человека одиноким.

- Совсем как у О.Генри в рассказе про художника, чей талант привёл к краху и нищете, — вздохнула я и осторожно повела плечами.

Затёкшие мышцы сладостно заныли. До конца рабочего времени оставалось ещё полчаса. «Каких-то полчаса, и можно будет расслабиться», — подумала я, представляя, как заберусь в тёплую ароматную ванну.

- Во времена О.Генри пороки старались прикрыть добродетелями, — прервал поток мыслей Дан. — Так того требовало общество. Сейчас люди гордятся своими пороками едва ли не больше, чем добродетелью. Если вы заметили, то фрики — одни из самых богатых и популярных людей. Хотя ещё в прошлом веке с ними старались не иметь дела.

- И какая же суть у меня?

- Одиночество, — без промедления ответил художник. — Настолько сильное, что невольно возникает вопрос: не потому ли вы согласились работать натурщицей, что для вас это единственный шанс раздеться перед мужчиной?

Сказал — что хлыстом ударил. И ведь не было в голосе и тени издёвки, но тело напряжённо вытянулось. От обиды перехватило горло. Пальцы стиснули древко зеркала так, что побелели костяшки.

Впрочем, Ларанский имел неприятную привычку говорить то, что думает, не заботясь о том, как это воспримут другие. Так стоит ли ожидать, что он поступит по-другому? Тем более что натурщицы зачастую для художников — не больше, чем материал. Отработала — заменили.

Яркие краски мастерской поблёкли. Стёрлось тепло весеннего утра. Я зябко поёжилась, будто кто-то настежь открыл балконную дверь и запустил ноябрьский ветер. Уязвлённая гордость требовала послать художника к чёрту и немедленно покинуть мастерскую.

В зеркале отразилось бледное лицо Ларанского. Рыжие брови съехались к переносице. Ему не надо было говорить, — взгляд выражал такую палитру эмоций, что боль в мышцах испарилась. Но желание взбунтоваться разбилось о непробиваемую стену чужой воли.

Губы художника дрогнули, но сказать он не успел. Дверь в мастерскую с грохотом отворилась, и на пороге появился взлохмаченный парень с очками на носу:

- Убили! Его всё же убили!

Ларанский повернулся к вошедшему:

- Разве тебе не говорили, что искусство не терпит суеты и грубого обращения? — художника не было видно, но, готова поспорить, на его лице не дрогнул ни единый мускул. Кем бы ни был нежданный гость и какими бы срочными ни были новости, Дан воспринял с привычной прохладной отрешённостью. — Не сто́ит вламываться в мастерскую в… таком виде.

Похоже, молодой человек не рассчитывал на подобный приём. По его лицу пробежала тень недоумения, а тело выдавало скрытую взволнованность, которая грозила вот-вот вырваться наружу.

- Прежде чем продолжить разговор, предлагаю тебе выпить чаю. У мадам Фифи есть отличный травяной сбор. Успокаивает нервы и просветляет разум. Ты выглядишь, прямо скажем, паршиво.

- У меня срочные новости, Дан, — воспротивился гость. – Они касаются Эдмунда.

- В отличие от искусства, мёртвые могут подождать. Они своё отторопились.

Гость выразительно закатил глаза и вышел из мастерской.

В груди зашевелилось необъяснимое чувство, липкое и давящее, словно я увидела то, что не должна была видеть. Уж не знаю, что больше повлияло на меня – смятение молодого человека или равнодушие Ларанского.

Дан уловил моё настроение. Послышалось глухое позвякивание стаканчика с маслом и шорох вытираемых о тряпку кистей.

- Пожалуй, на сегодня все, — негромко сказал художник. — Можете идти отдыхать.

Я с наслаждением потянулась и принялась осторожно разминать затёкшие мышцы. Из груди вырвался вздох облегчения.

Позирование — крайне утомительное занятие. Труд, который кажется лёгким и необременительным, скрывает свои нюансы. Например, нужно уметь владеть телом, обладать хотя бы минимальными актёрскими навыками и суметь справиться с подступающей стыдливостью, когда дело касается обнажённой натуры. И, конечно, необходима поистине титаническая выдержка. Сорок пять минут в одной позе кажутся вечностью, а пятнадцать минут перерыва пролетают за мгновение.

Впрочем, Дан платил щедро и за те деньги можно было потерпеть неудобства.

Я неловко поднялась и едва не подвернула ногу. Правую икру свело судорогой. Зашипев от боли, опустилась на оттоманку и принялась разминать одеревенелую мышцу. Молва любит приписывать натурщицам неземную лёгкость и скрытый эротизм. Однако это ничего не имеет общего с реальностью, которая подчас обладает почти животной грубостью. К тому же спустя годы будут помнить художника, а не натурщицу. А даже если и вспомнят, то обязательно приплетут какую-нибудь грязненькую интрижку.

На нетвёрдых ногах я зашла за ширму и стала одеваться. Руки плохо слушались, платье то и дело норовило выскользнуть из дрожащих пальцев. Я искренне порадовалась, что на спине нет молнии.

- Я не хотел вас обидеть, Рика.

- Вы слишком умны, Дан, чтобы я вам поверила, — выйдя из-за ширмы, я поймала на себе взгляд Ларанского.

Тень пробежала по лицу художника.

- Думаю, ближайшие два дня работы не предвидеться, — Дан смотрел на меня с тяжёлой задумчивостью, но в груди царапнуло ощущение, что мыслями он где-то далеко. - Отдохните. Фил отвезёт вас куда скажете.

- О чём говорил тот человек? Кого убили?

Ларанский поморщился так, будто я наступила ему на мозоль. Моргнул несколько раз и поджал губы. Потом вытащил бумажник из заднего кармана джинсов. Купюры сытно захрустели в длинных пальцах и легли на тумбочку возле стены. Затем Дан снял со стула кардиган и направился к выходу.

- Убили моего двоюродного брата, — небрежно бросил через плечо художник и захлопнул дверь.