Сожженные воспоминания: Пламенное возвращение жены

Алина Волкова:

— Почему? — вопрос был грубым, сломленным, вырванным из глубин моей души. — Он был твоим сыном, Дмитрий. Почему ты пытаешься стереть каждый его след? Почему ты пытаешься убить его снова и снова?

Дмитрий стоял в дверях, его лицо было холодной, непроницаемой маской.

— Я пытаюсь двигаться вперед, Алина. То, на что ты, кажется, неспособна.

Я не обращала внимания на пламя, лижущее края кострища, на жар, обжигающий мою кожу. Я упала на колени, погрузив руки в горячий пепел, отчаянно пытаясь спасти хоть что-то. Жар был мучительным, но боль в моем сердце была бесконечно хуже. Я вытащила расплавленный пластик игрушечного грузовика, обугленные остатки книжки с картинками, мои пальцы покрывались волдырями. Это были не просто вещи. Это были последние осязаемые частицы моего сына.

— Прекрати! Ты обожжешься! — Дмитрий шагнул вперед, схватив меня за руку, чтобы оттащить.

Я боролась с ним, как дикий, загнанный в угол зверь.

— Отпусти меня! Это все, что у меня осталось!

Он выругался, схватив ближайший огнетушитель с настенного крепления. Густое облако белой пены вырвалось наружу, потушив пламя и покрыв драгоценные, испорченные реликвии химическим одеялом. Огонь погас, но вместе с ним погас и последний проблеск надежды в моем сердце.

— Это урок, Алина, — сказал он, отбросив пустой огнетушитель в сторону. Его голос был опасно спокоен. — Урок того, как нужно отпускать. Чем скорее ты его усвоишь, тем лучше будет для всех.

Я смотрела на него, на человека, который систематически разрушал мою жизнь, мой рассудок, мое прошлое. Осталось ли что-нибудь от того мужчины, за которого я вышла замуж? Какая-нибудь любовь, какая-нибудь общая история, до которой можно было бы достучаться? Или все это было поглощено его амбициями и одержимостью Кристиной?

Я ничего не сказала. Я просто стояла на коленях в месиве из пены и пепла, осторожно собирая обожженные, сломанные кусочки жизни Лёвы. Я занесла их внутрь, нежно вымыла и заперла в маленькой шкатулке из палисандра, где он никогда не смог бы их найти.

В тот день во мне зажегся огонь. Это был не огонь скорби, а холодный, твердый огонь мести. Дмитрий хотел, чтобы я отпустила. Хорошо. Я отпущу. Я отпущу его, наш брак, компанию, которую я построила. Но не раньше, чем сожгу все это дотла.

Мне нужна была помощь. Я не могла сделать это в одиночку. Я подумала об Игоре Гришине, главном деловом сопернике Дмитрия. Венчурный капиталист, умный, принципиальный, который однажды пытался нанять меня, сказав, что мой талант растрачивается в тени Дмитрия. Он видел мою ценность, когда мой собственный муж перестал ее замечать.

Я нашла старый, неотслеживаемый одноразовый телефон, который хранила на случай чрезвычайных ситуаций. Я отправила ему одно зашифрованное сообщение: «Мне нужно поговорить. У меня есть то, что вам нужно. Исходный код проекта „Элизиум“».

— Клянусь, Дмитрий, — прошептала я в пустую комнату, прижимая к груди маленькую палисандровую шкатулку. — Я заставлю тебя заплатить за это. Я заставлю тебя страдать так же, как страдала я. Я отниму у тебя все, и не почувствую ни капли раскаяния. Я продам душу дьяволу, если это будет означать, что я смогу смотреть, как ты горишь.

Позже в тот же день пришел врач, чтобы обработать ожоги на моих руках. Он работал молча, нанося мазь и бинты. Дмитрий наблюдал из дверного проема, скрестив руки на груди.

— Кристина чувствует себя немного слабой, — сказал он, как только врач ушел. — Ей хочется твоей паэльи с морепродуктами. Иди приготовь ей.

Я посмотрела на свои забинтованные, бесполезные руки.

— Дмитрий, наш сын умер меньше месяца назад.

— И что? Есть правило, которое гласит, что мы должны морить себя голодом, чтобы доказать свою скорбь? — усмехнулся он.

— Есть, по крайней мере, традиция траура, — сказала я, мой голос был тихим, но твердым. — Воздержания от... излишеств. От жирной пищи. От плотских утех. — Последние слова были метким уколом.

Он проигнорировал это.

— Это сентиментальная чушь. Она беременна. Ей нужно питание.

Кристина появилась за его спиной, образец хрупкой красоты.

— О, Дмитрий, не заставляй ее, — сказала она мягким, сладким голосом. — Я могу просто съесть суп. Я бы не хотела беспокоить Алину, особенно когда ей так больно. — Ее глаза встретились с моими через его плечо, и они были полны злорадного восторга.

— Видишь? Она более внимательна к тебе, чем ты к ней, — рявкнул Дмитрий. — Она носит моего ребенка, Алина. Меньшее, что ты можешь сделать, — это приготовить ей приличную еду. Это твоя обязанность как хозяйки этого дома.

Огонь в моей груди взревел.

— Нет.

Слово повисло в воздухе, маленькое, но непреклонное.

Лицо Дмитрия потемнело.

— Что ты сказала?

— Я сказала, нет. Я не буду готовить для твоей любовницы. Ни сегодня. Никогда.

Его глаза сузились до опасных щелочек. Он шагнул ко мне, его голос был низким рычанием.

— Ты испытываешь мое терпение, Алина.

— А ты уничтожил мое, — возразила я, не отступая.

Он смотрел на меня долго, молча, в его глазах назревала буря. Затем он повернулся к двум телохранителям, которые всегда стояли у двери.

— Отведите ее в оранжерею. Заприте. Пусть сидит там, пока не пересмотрит свои «обязанности».

У меня кровь застыла в жилах. Оранжерея. Это была красивая, залитая солнцем консерватория в задней части участка, полная экзотических цветущих растений со всего мира. Дмитрий построил ее для Лёвы, который любил цвета и свет. Но для меня это была пыточная камера. У меня сильная, угрожающая жизни аллергия на пыльцу. Я не заходила туда много лет.

Это была моя единственная известная уязвимость. И он собирался использовать ее против меня.

Ирония была такой густой, такой горькой, что перехватило дыхание. Прекрасное убежище, которое он построил для нашего сына, теперь стало тюрьмой, которую он использует, чтобы наказать мать своего сына.