В объятиях монстра

Сон не приходил.

Ника лежала в темноте, вслушиваясь в тишину, и тишина давила на уши, как вода на глубине. Она пыталась сосчитать удары сердца, но сердце сбивалось, ускорялось, замирало, и каждый раз, когда оно замирало, ей казалось, что сейчас откроется дверь.

Дверь не открывалась.

Сколько прошло времени? Час? Три? Она потеряла счёт, проваливаясь в забытье и выныривая обратно, каждый раз с одним и тем же ужасом: она всё ещё здесь. Всё ещё привязана. Всё ещё в чужой рубашке, которая пахнет стиральным порошком и чем-то ещё - мужским, резким, чужим.

Когда лампа над головой вспыхнула, Ника зажмурилась. Свет резанул по глазам, по больной голове, по оголённым нервам.

- Подъём.

Она не слышала, как он вошёл. Не слышала шагов, не слышала замков. Просто его голос - низкий, сухой - прозвучал над ухом, и Ника дёрнулась, ударившись локтем о бетон.

Он стоял над ней. В руках - поднос. На подносе - миска с чем-то серым, пахнущим пресной овсянкой, и стакан воды.

- Я развяжу тебя, - сказал он. - Ты поешь. Если попытаешься ударить меня или сбежать - наказание будет жёстким. Ты поняла?

Ника смотрела на его руки. Длинные пальцы, чистые ногти, старый шрам между большим и указательным. Руки, которые связали её. Руки, которые ударили.

- Я поняла, - сказала она. Голос прозвучал хрипло, как после долгого крика.

- Поняла - что?

Она закрыла глаза. Сглотнула.

- Поняла, хозяин.

Он кивнул. Опустился на корточки, и Ника почувствовала, как его пальцы касаются её запястья - холодные, сухие, уверенные. Узел ослаб. Ткань сползла. Кровь хлынула в онемевшие пальцы тысячей иголок.

Он развязал вторую руку. Потом лодыжки. Ника не двигалась, хотя всё тело кричало: беги, ударь, царапайся. Она не двигалась, потому что видела его глаза - светлые, прозрачные, без единой эмоции. В них не было страха. Он не боялся, что она нападёт. Он знал, что не нападёт. Это знание было хуже любой угрозы.

- Садись, - сказал он.

Она села. Тело слушалось плохо - мышцы затекли, руки дрожали, голова кружилась. Она оперлась спиной о стену, подтянула колени к груди, прикрылась - инстинктивно, хотя рубашка почти ничего не скрывала.

Он поставил поднос перед ней. Металлический, холодный. Миска с овсянкой, ложка, стакан воды.

- Ешь.

Ника взяла ложку. Рука тряслась так сильно, что каша почти не попадала в рот. Она ела медленно, чувствуя его взгляд на себе. Он стоял в трёх шагах, скрестив руки на груди, и смотрел. Просто смотрел, как она жуёт, как дрожат её пальцы, как каша падает на рубашку.

- Быстрее, - сказал он.

Она попыталась. Проглотила комок, который не прожевала, подавилась, закашлялась. Он не двинулся. Не протянул воды. Ждал, пока она справится сама.

- Сегодня я объясню правила, - сказал он, когда она доела. - Внимательно слушай. За каждое нарушение - наказание. Я не буду предупреждать второй раз.

Он говорил ровно, без интонаций, как зачитывает инструкцию. Ника слушала, и каждое слово врезалось в память, потому что она знала: это не пустые угрозы.

- Правило первое. Ты не кричишь. В этом подвале звукоизоляция, крики бесполезны. Но они раздражают меня. За крик - наказание.

- Правило второе. Ты не спрашиваешь «зачем» и «почему». Ответы ты получишь, когда я решу.

- Правило третье. Ты не пытаешься сбежать. Дверь закрыта на три замка. За дверью - коридор и ещё одна дверь. Даже если ты каким-то чудом выберешься наружу - вокруг лес. Ближайший посёлок в пятнадцати километрах. Ты не успеешь пройти и трёх.

Он замолчал. Посмотрел на неё.

- Ты запомнила?

- Да, - она сглотнула. - Да, хозяин.

- Правило четвёртое. Ты делаешь всё, что я говорю. Без вопросов. Без колебаний. Без задержек. Если я сказал «иди» - ты идёшь. Если я сказал «раздевайся» - ты раздеваешься. Если я сказал «молчи» - ты молчишь, даже если я делаю тебе больно.

Она смотрела на него. В глазах защипало, но она не заплакала. Не сейчас.

- Правило пятое, - он сделал паузу, - ты обращаешься ко мне только «хозяин». Никаких «ты», никаких «вы», никаких имён. Ты поняла?

- Да, хозяин.

- Хорошо.

Он подошёл ближе. Опустился на корточки, оказавшись с ней на одном уровне. Ника вжалась спиной в стену, но отступать было некуда. Он протянул руку и взял её за подбородок. Грубо сжав, заставил смотреть в глаза.

- Теперь самое главное, - сказал он тихо. - Твоё тело больше не принадлежит тебе. Оно моё. Я буду делать с ним что захочу. Когда захочу. Как захочу. Ты не имеешь права отказывать. Ты не имеешь права просить остановиться. Ты не имеешь права закрывать глаза. Ты поняла?

Она смотрела в его прозрачные глаза и не могла вымолвить ни слова. Подбородок горел от его пальцев. Дыхание сбилось.

- Я спросил, - его пальцы сжались сильнее. - Ты поняла?

- Да, - выдавила она. - Да, хозяин.

Он отпустил её. Выпрямился. Посмотрел сверху вниз, и в его взгляде не было ничего - ни злости, ни удовольствия, ни жалости. Пустота.

- Раздевайся, - сказал он.

Ника не пошевелилась. Секунду. Может, две. Мозг отказывался обрабатывать команду, тело не слушалось, в голове билась одна мысль: нет, нет, нет, только не это.

Он ждал. Пять секунд. Десять.

- Я сказал - раздевайся.

Её пальцы потянулись к пуговицам. Они не слушались - дрожали, скользили, не могли ухватить. Она расстегнула первую. Вторую. Рубашка распахнулась, открывая грудь, живот, бёдра. Она сидела перед ним на бетонном полу, в одной распахнутой рубашке, и не могла поднять глаза.

- Сними, - сказал он.

Она стянула рубашку с плеч. Ткань упала на пол. Она осталась полностью обнажённой, прижав колени к груди, обхватив себя руками.

- Убери руки.

Она не убрала.

Он шагнул к ней, наклонился, схватил её за запястья и развёл в стороны. Сильно. Так, что она опрокинулась на спину, и теперь лежала перед ним, раскинутая, открытая, беззащитная.

Он смотрел. Медленно, изучающе, как смотрят на вещь, которую собираются купить. Взгляд скользил по лицу, шее, груди, животу, ниже. Она зажмурилась, не выдерживая.

- Открой глаза, - сказал он.

Она не открыла.

- Последний раз говорю. Открой глаза.

Она открыла. В них стояли слёзы, но она смотрела. Смотрела, как он рассматривает её, как его взгляд задерживается на шраме на рёбрах - старом, белом следе от аварии, в которой погибли родители.

Он коснулся шрама. Пальцем, медленно, провёл по рубцу. Ника вздрогнула, но не отстранилась. Не могла.

- Это что? - спросил он.

- Авария, - прошептала она. - Давно.

- Больно?

- Нет. Уже нет.

Он убрал руку. Выпрямился. Смотрел на неё сверху вниз - голую, дрожащую, распластанную на бетоне.

- Одевайся - сказал он.

Ника не поверила. Думала ослышалась. Он уже повернулся к двери.

- Сегодня я просто смотрел - бросил через плечо - Завтра начну использовать.

Он вышел. Замки щёлкнули.

Ника лежала на бетонном полу, голая, с разведёнными руками, и смотрела в лампу под ржавым абажуром. Слёзы текли по вискам в волосы. Она не вытирала их. Не могла пошевелиться.

«Завтра начну использовать».

Она не знала, что это значит. И понимала, что спрашивать нельзя.

Правило второе.