В объятиях монстра

Она не спала всю ночь.

Ника сидела на матрасе, прижавшись спиной к стене, и смотрела на дверь. Железная, серая, с тремя замками - она видела их, когда он выходил. Три стальных засова. Даже если бы ей удалось освободиться от уз, даже если бы она нашла оружие - эти замки не поддались бы.

Она ждала.

Слова бились в голове, как мёртвая птица о стекло: «Завтра начну использовать». Что это значит? Как это будет? Она перебирала в памяти всё, что знала о насилии - из новостей, из фильмов, из страшных историй, которые рассказывали подружки в школе. Но реальность отказывалась соединяться с этими картинками. Её тело, её жизнь, её «завтра» - как это может быть с ней?

Когда лампа над головой вспыхнула, Ника уже не вздрогнула. Она сидела, обхватив колени, и смотрела на дверь.

Он вошёл без стука. Без звука - она услышала только щелчок замков, а потом он уже был здесь. Высокий, чёрный, с лицом, которое ничего не выражало.

На нём были те же чёрные штаны, босые ноги, футболка с длинным рукавом. Волосы собраны в низкий хвост. В руках - ничего. Ни подноса, ни еды, ни воды.

Только он сам.

- Ты не спала, - сказал он. Не вопрос. Констатация.

Ника молчала. Горло сжалось так, что она не могла выдавить ни звука.

Он закрыл дверь. Замки щёлкнули - один, второй, третий. Звук показался ей похожим на заколачиваемый гроб.

- Ты знаешь, зачем я пришёл, - сказал он.

Она знала. Но не могла поверить. Не могла принять. Она смотрела на него снизу вверх и чувствовала, как всё тело покрывается холодным потом, как сердце бьётся где-то в горле, как пальцы ног сводит судорогой.

- Пожалуйста, - выдохнула она. - Не надо. Я... я сделаю что угодно. Только не...

- Ты уже сделаешь что угодно, - перебил он. - Это не торг. Это приказ.

Он подошёл к ней. Она вжалась в стену, но стена была бетонной и холодной, и некуда было бежать. Он опустился на корточки перед ней, и теперь их лица были на одном уровне.

- Ты помнишь правила? - спросил он.

Она кивнула.

- Назови их.

- Не кричать, - голос дрожал, рассыпался. - Не спрашивать «зачем» и «почему». Не пытаться сбежать. Делать всё, что вы скажете. Обращаться... обращаться «хозяин».

- Ты не назвала одно.

Она смотрела в его глаза. Прозрачные. Холодные.

- Моё тело... - начала она и запнулась.

- Продолжай.

- Моё тело больше не принадлежит мне.

Он кивнул.

- Тогда ты знаешь, что сейчас будет.

Он взял её за волосы. Схватил у корней, рванул вверх, заставляя встать на колени. Ника вскрикнула - коротко, сдавленно, и тут же закусила губу, чтобы не закричать снова. Правило первое.

- На колени, - сказал он. - Смотри на меня.

Она стояла на коленях перед ним, дрожа, глядя в его лицо. Он всё ещё держал её за волосы, запрокинув голову так, что шея была открыта.

- Ты красивая, - сказал он. В голосе не было комплимента. Была констатация, как о вещи, которая сделана качественно. - Это не имеет значения. Но я отмечу.

Он отпустил волосы, и Ника по инерции качнулась вперёд, едва не упав. Он ждал, пока она выпрямится.

- Сними рубашку.

Она медлила. Пальцы не слушались. Он не торопил - стоял, смотрел, ждал. Его терпение было страшнее крика.

Она сняла. Рубашка упала на бетон. Она осталась голой - перед ним, перед лампой под потолком, перед всем этим подвалом, который стал её миром.

- Ложись на спину. Руки над головой.

Она легла. Бетон был холодным, жёстким, впивался в лопатки, в ягодицы, в пятки. Она вытянула руки над головой, как он сказал. Ладони коснулись холодного пола.

Он достал из кармана штанов тканевые ленты - такие же, как в первый раз. Медленно, не спеша, зафиксировал запястья. Потом лодыжки - развёл их в стороны, привязал к чему-то, что Ника не видела. Она лежала распятая, полностью открытая, не в силах пошевелиться.

Он встал над ней. Смотрел.

- Ты можешь закрыть глаза, - сказал он. - Но кричать нельзя. Запомнила?

Она закрыла глаза.

Первое прикосновение было к шее. Пальцы - холодные, сухие - скользнули по горлу, нащупали пульс. Потом ниже - ключицы, грудь. Не лаская. Ощупывая. Как врач. Как хозяин, проверяющий товар.

Она лежала, не дыша, и каждая секунда длилась вечность.

Его руки двигались медленно, изучающе. Он не торопился. Он делал это с той же методичностью, с какой вчера развязывал узлы - спокойно, уверенно, без спешки. И в этом было самое страшное. Если бы он кричал, если бы бил, если бы торопился - это было бы насилие. А это было... использование.

Он делал с её телом то, что хотел. И её тело отвечало - дрожало, покрывалось мурашками, дышало. Она не могла это контролировать.

- Открой глаза, - сказал он.

Она открыла. Он смотрел на неё - не на тело, в лицо.

- Смотри на меня, - сказал он. - Всё время. Не отворачивайся.

Она смотрела. В его прозрачные глаза, в которых не было ничего - ни злости, ни удовольствия, ни жалости. Только холод. Только контроль.

Он раздвинул ей ноги шире. Она почувствовала, как ленты на лодыжках натянулись, впились в кожу. Холодный воздух коснулся того, что должно было оставаться закрытым. Она зажмурилась - и тут же получила пощёчину. Короткую, резкую.

- Я сказал - смотреть.

Она открыла глаза. Смотрела, как он расстёгивает штаны. Смотрела, как он опускается на колени между её ног. Смотрела, как его лицо приближается к её лицу, а его рука ложится на её бедро, сжимает, раздвигает.

- Ты моя, - сказал он. - Повтори.

Она не могла говорить. Губы слиплись, язык прилип к нёбу. Он ждал. Его пальцы впились в бедро - больно, до синяков.

- Я... - голос сорвался. - Я ваша.

- Моя, - поправил он.

- Я твоя, - прошептала она. - Хозяин.

Он вошёл в неё резко, без подготовки, без смазки. Ника закричала - не смогла сдержаться, крик вырвался из горла, дикий, нечеловеческий. И тут же его ладонь накрыла её рот, прижала голову к бетону.

- Тише, - сказал он. - Я же говорил - не кричать.

Он двигался внутри неё медленно, размеренно, с той же методичностью, с какой осматривал её тело. Боль была острой, режущей, она разрывала её изнутри, и Ника смотрела в его глаза над собой, в эти прозрачные льдинки, и не могла отвести взгляд.

Он не торопился. Он не хотел быстрого удовлетворения. Он хотел, чтобы она чувствовала. Каждое движение. Каждую секунду. Каждый сантиметр его тела внутри её тела.

Ника плакала. Слёзы текли по вискам. Её тело содрогалось от каждого толчка, и она не могла это остановить. Не могла ничего - только лежать и смотреть в его глаза.

- Считай, - сказал он. - До ста. Если собьёшься - начнём сначала.

Она не понимала. Боль застилала глаза, мысли путались.

- Раз, - сказал он. - Продолжай.

- Два, - прошептала она. - Три...

Она считала, задыхаясь, сбиваясь, захлёбываясь слезами. Он двигался внутри неё, и каждый толчок отнимал что-то, что она не могла назвать. Достоинство? Надежду? Себя?

- ...сорок семь, сорок восемь...

Она потеряла счёт на шестидесяти трёх. Заплакала, забилась, попыталась вывернуться, но ленты держали крепко. Он остановился. Посмотрел на неё.

- Начнём сначала.

Она закричала - уже не от боли, от бессилия. Его ладонь снова накрыла её рот.

- Тише, - сказал он. - Не заставляй меня надевать кляп. Раз.

Она считала. Снова. С нуля. С первого удара, с первого толчка, с первого слова, которое превращало её из человека в счётную машину, в тело, в вещь.

Она досчитала до ста.

Он остановился. Вышел из неё. Встал.

Ника лежала распятая, голая, мокрая от пота и слёз, с разведёнными ногами, с болью, которая пульсировала где-то глубоко внутри. Она смотрела в потолок и не могла пошевелиться.

Он развязал узлы на лодыжках. Потом на запястьях. Она не двигалась.

- Ты справилась, - сказал он. Голос ровный, спокойный. - В первый раз это самое трудное.

Он накрыл её рубашкой. Не помог одеться - просто набросил сверху, как накрывают мебель в комнате, которую не собираются использовать.

- Отдыхай, - сказал он. - Позже я принесу тебе воду и еду. Если будешь хорошо себя вести - дам таблетку от боли.

Он пошёл к двери. Ника смотрела в потолок и слышала, как щёлкают замки. Один. Второй. Третий.

Потом тишина.

Она лежала на бетоне, под чужой рубашкой, с болью, которая пульсировала где-то глубоко внутри, и смотрела на лампу под ржавым абажуром.

«Ты справилась», - сказал он.

Она не знала, справилась ли. Она не знала, выживет ли. Она не знала, сколько ещё таких «завтра» у неё впереди.

Но одно она знала теперь точно.

Она не закричала. Не сломалась. Досчитала до ста.

И он это видел.