Таир. Спаси меня

Радоваться у меня поначалу не получилось. Да и потом тоже. Я лишь открыла рот и безумным взглядом впилась в длинную бороду отца, не смея поднять глаза выше.

— Замуж? Меня? — может я что-то не так расслышала, и он говорит не обо мне? Может, это он хочет идти сватать девушку для Фарида? Как-то я слышала их разговор с матерью, та говорила, что Фариду нравится одна из соседских девушек. А ещё у неё приданное богатое будет. Но отец тогда накричал на мать, заявив, что у нас нет денег даже на сватовство, что уж о свадьбе говорить. Мать замолчала, а отец переключился на меня и накинулся с упрёками, что брожу без дела.

— Тебя, кого же ещё? — кивнул отец своей лохматой головой, развеивая в пух и прах мои сомнения. Я заплакала. Закрыла лицо руками и зарыдала.

— Не хочу замуж. Не хочу…

— А тебя никто не спрашивает! Я так решил, значит пойдёшь! Или ты хочешь остаться иссохшей старухой без мужа и детей?! — прогремел отец над моей несчастной головой.

Для женщин нашей деревни было самым страшным наказанием (разумеется, помимо рождения девочки) – остаться без мужа к двадцати годам. В девятнадцать – и то уже поздно. Старуха – так называли девушку, которую никто не сосватал. Над ней смеялись и жалели, как какую-нибудь сумасшедшую. А если девушка была красива, то называли шлюхой. Если красавицу никто не захотел сосватать – значит, она грязная, согрешившая.

И я, как и все остальные, взращенная на этой ненависти ко всему женскому, тоже сторонилась таких девушек. Я не смотрела на них с осуждением, как делала моя мать, но и не общалась с ними, чтобы меня не назвали такой же… Шлюхой.

Стать шлюхой – значит, опорочить весь свой род. Лишить семью чести и достоинства. От этой семьи все отвернутся и будут бросать камнями им вслед. Даже маленькие дети. Так будет продолжаться до тех пор, пока кто-нибудь из семьи не убьёт согрешившую, чтобы смыть её кровью позор. А потом их будут все жалеть и сочувствовать. Не потому, что они потеряли дочь, сестру или жену. А потому что на их долю выпало пережить этот позор. Говорили, в соседней деревне подобное случалось часто. У нас же такого случая не было. До того дня…

— Не хочу… Не хочу замуж. Не хочу, — твердила, как заведённая, на что отец разозлился и прогнал меня.

Я бросилась к матери, упала ей в ноги, обхватывая колени и целуя руки, которыми она пыталась меня оттолкнуть. Я не знала, за кого они хотят отдать меня, но отчего-то до ужаса боялась. В нашей деревне я мало кого знала из мужчин. Мне было запрещено разгуливать по улице без веской на то причины. Исключением являлся поход в магазин, к менялам и торговцам или на пастбище. И то только в присутствии матери. Да даже если бы её не было рядом, я всё равно не осмелилась бы поднять взгляд на мужчину, чтобы не стать шлюхой. На мужчин смотреть – большой грех. Можно только на родных братьев. О том, чтобы заговорить с чужим мужчиной, вообще речи не шло. За такое могли казнить сразу же, без суда и следствия. Впрочем, обычно так и делали. Это уже через годы я поняла, что самосудом мои земляки занимались без веских доказательств вины. Девушку даже не всегда водили к врачу, чтобы определить, девственна она или нет. Если главе семьи казалось, что это лишнее, приговор выносили просто со слов соседей или знакомых, которые видели, как девушка опорочила честь семьи. Потом я буду задумываться над тем, что происходило на моих глазах, о том, что произошло со мной… Почему люди поступали так со своими родными? За что? Что побудило их стать такими? Вера? Нет. Религия здесь ни при чём. Это сотворили сами люди. От злобы своей, от зависти или боли. Неважно. Всему виной люди. И я буду долго ненавидеть их всех за ту боль, что мне пришлось пережить.

— Отстань, полоумная! — прикрикнула на меня мать, толкая на землю, и я растянулась прямо в луже, куда выливала грязную воду после стирки.

— Нет, мама, нет! Не отдавайте меня! Я не хочу замуж! Ты же говорила, через два года после того, как пойдёт кровь!

Месячные наступили весной, а значит, у меня ещё было время. Уже тогда я понимала, что несколько месяцев не спасут меня от неминуемого замужества, и я, конечно, хотела замуж… Но мечтала выйти за того, кто придёт к нам свататься, я его увижу и полюблю. Как в фильмах, которые мать с Фатихой смотрели по вечерам, когда отца с братьями не было дома, а соседка сбегала ненадолго от своих. Я украдкой следила за происходящим на экране старенького телевизора и мечтала так же… Чтобы можно было не заматываться в тяжёлое, жаркое покрывало, когда выходишь из дома, чтобы жених в присутствии родителей надел мне на палец золотое кольцо, а мама подарила мне несколько красивых платьев и вручила приданое. И чтобы жених был красивый и нежный. Чтобы увёз меня отсюда подальше и больше никогда не позволил вернуться домой. У меня бы отросли, наконец, длинные волосы, и я надевала бы только красивую одежду.

Я мечтала об этом втайне, никому не рассказывая о своих грешных мыслях. Да и некому было рассказывать. Только несколько овец да пара худых коров. Им я тоже ничего не говорила, боясь, что мать может услышать и рассказать отцу. Сама она редко меня била. Могла дать затрещину или тряпкой отмахнуться, но так сильно, как бил отец, – никогда. Вот только я сомневалась, что она сохранит мою тайну. Первым делом пожаловалась бы ему, человеку, которого я со временем возненавидела так сильно, что, видя, как он уходит со двора, хотела воткнуть в его спину вилы. Причинить ему боль хотя бы раз.

— Замолчи! Кто ты такая, чтобы спорить с отцом? Как посмела?

Я не знала, как посмела, откуда во мне взялось столько смелости и духа. Поднявшись с земли, шагнула к матери и схватила её за руку.

— Не отдавай меня! Мне там будет плохо! Я знаю, мне будет плохо! — предчувствие меня редко обманывало. Я всегда знала, когда отец вернётся домой злой и побьёт меня. Всегда это предвидела. На этот раз я тоже почувствовала опасность и тревогу. И снова не ошиблась.

— Глупая девчонка! Ты даже не представляешь, как тебе повезло, — мать с опаской обернулась на кухню, а потом потащила меня за сарай, больно сжимая запястье. — Твой жених очень богатый. Будешь жить как королева. Мы даже не могли мечтать выдать такую худую и некрасивую девочку за подобного мужчину. Больше не будешь пасти овец да коров, будешь в золоте ходить, — мать шептала мне это так горячо и вдохновенно, что я даже замолчала, прислушавшись к её словам.

А что, может, зря я так всполошилась? Может, это билет на свободу? Туда, где я не буду бояться побоев и греха? Туда, к красивым платьям и расшитым шелковым платкам?

Золото. Мать неустанно твердила о золоте, которого у меня будет целая гора. Я видела золото только раз, в материном сундуке, она прятала его в тряпичной сумочке. Кажется, это были серьги. Красивые, блестящие. Однажды я вытащила их, чтобы посмотреть, за что получила по рукам. Мать никогда их не надевала, наверное, боялась потерять.

Золото – это хорошо. Золото – это богатство, а богатые люди могут многое. И я не буду тогда стирать руками и есть невкусную кашу. Когда у нас было туго с деньгами, мясо ели только отец и братья, потому что они мужчины и им нужна сила для работы. А мы с матерью ели кашу и фрукты.

Мать замолчала, у неё закончились доводы. Замолчала и я. О красоте жениха я не осмелилась спросить. Это грешно. Но решилась поинтересоваться о его семье. Мать злилась, но должна была меня уговорить.

— У него нет родителей. И других близких родственников тоже. Один живёт, в большом, красивом доме. Невесткой не будешь, как была я долгие годы, сразу же с первого дня станешь хозяйкой дома.

Это был веский аргумент. Контрольный, я бы сказала. После такой новости я уже сама захотела замуж. Пусть даже жених некрасивый. Главное, чтобы забрал меня отсюда.