Безмолвное возвращение контрактной жены

От лица Арины Воронцовой:

Жгучая боль была мгновенной, абсолютной. Казалось, моя кожа плавится. Я рванула на себе блузку, отрывая нежную ткань от горящей плоти. Я царапала шею, грудь, пытаясь стереть мучительную жидкость, но это только распространяло жгучую агонию. Это была кислота. Сильная, едкая кислота.

Я пошатнулась, каким-то образом умудрившись устоять на ногах, и заставила себя бежать. Мне нужно было домой. Нужно было в душ. В центре была первая помощь, но повсюду были камеры. Нет. Мне нужно было уединение.

Короткая поездка домой была размытым пятном мучительной боли и отчаянных вздохов. Мои руки, горящие от контакта, нащупали ключ. Я влетела в дверь, сбрасывая одежду на ходу, оставляя за собой след из обожженной ткани и мучительной боли. Холодная вода. Это все, о чем я могла думать.

Я практически ввалилась в душ, повернув кран на самый холодный режим. Ледяные струи ударили по моей обожженной коже, шок заставил меня закричать, но это была другая боль, очищающая. Я стояла там, дрожа под водой, пока мучительный огонь на моей коже не сменился тупой, пульсирующей болью.

Мое тело было полотном из красных и гневных волдырей. Мое здоровое запястье, все еще опухшее от предыдущего нападения Ярослава, пульсировало в знак протеста. Истощение, физическое и эмоциональное, грозило поглотить меня. Но я не могла остановиться. Мне нужно было забрать последние вещи. Документы.

Я завернулась в толстый халат и медленно, с болью, пошла в свой кабинет. Последняя коробка. В ней были старые фотоальбомы, письма, безделушки из жизни, которую я едва узнавала. Жизни с Ярославом. Настоящим Ярославом.

Мои пальцы коснулись потертого кожаного альбома. Я вытащила его. Наши студенческие дни. Наша первая поездка за границу. День нашей свадьбы, до автокатастрофы, до амнезии, до Жанны. Мы улыбались на каждой фотографии, наши глаза были полны пылкой, юношеской любви. Мое сердце сжалось от глубокой, пустой боли. Даже после всего, даже после пыток, часть меня все еще цеплялась за призрак того человека. Надежда, какой бы слабой она ни была, что однажды он вспомнит. Что мы снова будем вместе.

Но эта надежда была ложью. Опасной, саморазрушительной ложью. Вот и все. Я сжигала все дотла. Буквально.

Я схватила большой металлический таз из шкафа и начала опустошать альбом, рвать фотографии, кромсать письма. Каждый разрыв был актом неповиновения, разрывом связей. Это был мой ритуал, мое прощание.

Дрожащими руками я зажгла спичку и бросила ее в таз. Пламя заплясало, пожирая края нашего прошлого. Изображения наших улыбок скручивались и чернели, превращаясь в пепел. Это было больно, боль почти такая же острая, как от ожогов кислотой, но это была необходимая боль. Боль освобождения.

Внезапно дверь кабинета распахнулась. Там стоял Ярослав, его глаза были широко раскрыты, грудь тяжело вздымалась. Он, должно быть, последовал за мной.

Его взгляд упал на мою обнаженную кожу, на гневные красные ожоги на шее и груди. Его выражение изменилось, в глазах промелькнуло беспокойство.

— Что с тобой случилось? — потребовал он грубым голосом. Он шагнул ко мне, протягивая руку.

— Не трогай меня, — прошептала я, отступая. Воспоминание о его отвращении, о его яростном отстранении от моего прикосновения всего несколько часов назад, было еще свежо.

Его рука замерла в воздухе. Затем его взгляд упал на таз. Пламя лизало последние остатки фотографии. Фотографии нас, молодых и смеющихся, в наш медовый месяц.

Его лицо побледнело. Глаза сузились, холодная ярость сменила беспокойство.

— Что это? — прорычал он, пнув таз. Оставшиеся фотографии разлетелись, некоторые все еще тлели. Он схватил одну с пола, его пальцы дрожали. Это была фотография нас, целующихся под цветущей вишней.

— Ты и вправду сумасшедшая, да? — выплюнул он, его голос сочился ядом. Он не спрашивал. Он обвинял. — Пытаешься сжечь мои вещи? Пытаешься воссоздать какую-то извращенную фантазию, чтобы обмануть меня? — Его глаза остановились на моих ожогах. — Это часть твоего безумного плана? Навредить себе, чтобы Жанна выглядела плохо? Чтобы я тебя пожалел?

Он схватил мое раненое запястье, то, что опухло от его же предыдущего насилия, и сжал. Новая волна агонии пронзила меня. Я вскрикнула.

— Фальшивка! — крикнул он, отталкивая мою руку. — Все это фальшивка! Ты пытаешься подставить Жанну, да? Ты всегда ее ненавидела! Ты всегда пыталась ей навредить!

— Я никогда не пыталась никому навредить, — выдохнула я, слезы текли по моему лицу. — Я просто хотела уйти.

Он усмехнулся.

— Уйти? Ты? Ты цеплялась за меня как пиявка пять лет, даже после того, как не смогла дать мне то, что мне было нужно. Теперь ты сменила пластинку? Внезапно захотела свободы? В чем твой интерес, Арина? Какую интригу ты сейчас плетешь? — Он скомкал фотографию в руке, разрывая ее на мелкие кусочки. — Ты вызываешь у меня отвращение.

Его слова ударили по мне, хуже любого физического удара. Они были жестокими, пренебрежительными, абсолютно лишенными узнавания. Надежда, эта опасная искра, умерла окончательной, бесповоротной смертью.

— Ты жалок, — продолжил он, его голос сочился превосходством. — Всегда ищешь внимания, всегда выпрашиваешь сочувствие. Ты хочешь, чтобы я похвалил твою красоту, Арина? Хочешь, чтобы я сказал тебе, какая ты желанная? — Он двинулся ко мне, его глаза были темными, хищными. — Это и есть цель этого маленького представления? Отчаянная мольба о мужском одобрении?

Прежде чем я успела ответить, он бросился на меня, грубо толкнув на кровать. Я вскрикнула, когда моя обожженная кожа коснулась грубого покрывала. Я пыталась сопротивляться, но он был слишком силен, слишком быстр. Он прижал мою здоровую руку над головой, его вес давил на меня.

— Не надо, — выдавила я, волна ужаса захлестнула меня. — Пожалуйста, не надо.

Он рассмеялся холодным, безрадостным смехом.

— Не надо? Ты думаешь, я тебя хочу? Думаешь, это из-за желания? — Его глаза пробежались по моему телу, по ожогам, синякам, с выражением глубокого отвращения на лице. — Закрой глаза, Арина. На тебя не стоит смотреть.

Мои глаза крепко зажмурились, горячие слезы текли по вискам. Я приготовилась к ужасу, к насилию. Но его не последовало.

Вместо этого он грубо перекинул меня через плечо. Мое тело закричало от протеста, каждый ожог, каждый синяк вспыхнул болью.

— Куда ты меня несешь? — крикнула я, мой голос был хриплым от страха.

— В место, откуда ты не сможешь сбежать, — усмехнулся он. — В место, где ты узнаешь свое место.

Он отнес меня в подвал, темное, сырое помещение, в которое я редко заходила. Мой взгляд упал на металлическое приспособление в углу, странную конструкцию, похожую на стол с ремнями и фиксаторами. У меня кровь застыла в жилах. Оно выглядело как-то по-медицински, по-хирургически. Он хранил здесь инструменты для своих поделок. У меня скрутило живот.

— Ярослав, пожалуйста, — взмолилась я, мой голос дрогнул. — Отпусти меня. Я подпишу все, что угодно. Я уеду, обещаю. Ты меня больше никогда не увидишь.

Его хватка усилилась, впиваясь в мою плоть.

— Никогда больше не увидишь? — его голос был низким рычанием. — Думаешь, это так просто? Думаешь, я просто позволю тебе уйти от империи, с которой ты юридически связана? — Он бросил меня на холодный металлический стол. Удар вызвал новый приступ агонии в моей обожженной коже. Он быстро закрепил мои запястья и лодыжки, надежно зафиксировав меня.

— Ярослав, прекрати! — крикнула я, пытаясь вырваться из ремней. Но мое тело было слабым, движения неуклюжими. Ожоги от кислоты пульсировали огненной болью.

Он проигнорировал мои мольбы. Он подошел к панели на стене, его пальцы зависли над рядом циферблатов и рычагов. Мои глаза расширились от ужаса. Это было устройство, которое он спроектировал, «стресс-тестер», как он его называл, для своих технологических прототипов. Однажды он показывал его мне, объясняя, как оно может симулировать экстремальное давление и дискомфорт.

Он повернулся ко мне, его холодные глаза были лишены каких-либо человеческих эмоций.

— Ты моя жена, Арина. Моя жена-марионетка, — заявил он леденяще спокойным голосом. — И ты ею останешься. Ты никогда не уйдешь.

Он щелкнул выключателем. Комнату наполнил низкий гул. Странное давление начало нарастать в области живота, холодная, сжимающая сила. Затем острая, пронзительная боль. Это было давление, которое, казалось, раздавливало мои органы, выжимало из меня саму жизнь. Я не могла дышать. Перед глазами все поплыло. Черные точки заплясали перед глазами.

Кровь. Я почувствовала теплый поток, быстро распространяющийся подо мной. Мое тело билось в конвульсиях, но ремни держали крепко. Боль была запредельной, я никогда не испытывала ничего подобного. Это был внутренний разрыв, раздирание.

Прямо перед тем, как я погрузилась во тьму, в моем сознании вспыхнул искаженный образ. Не жестокий, холодный Ярослав передо мной, а яркий, смеющийся Ярослав из университета. Ярослав, который обнимал меня, когда мне было страшно, шептал обещания о вечности. Ярослав, который однажды обещал защитить меня от всего на свете.

— Илья, — выдавила я, имя было отчаянным, угасающим шепотом на моих губах.

Ярослав замер. Его рука, все еще на панели управления, сжалась. Его выражение, мгновение назад бывшее маской садистского удовольствия, внезапно обмякло. Его глаза, устремленные на мою угасающую фигуру, слегка расширились.

Илья? — эхом отозвалось в его голове, резкая, незнакомая мысль. Илья. Это имя. Оно было связано со сном, который ему часто снился. Сон о залитом солнцем пляже, смеющейся женщине с длинными темными волосами и мужчине, тени, который называл ее «голубка моя», держа ее за руку. У мужчины во сне было имя. Илья.

Его руки метнулись к элементам управления, лихорадочно дергая рычаги и крутя циферблаты. Устройство зажужжало, а затем выключилось. Давящая боль отступила, оставив после себя слабую, невыносимую боль.

Он споткнулся, подходя ко мне, его глаза были широко раскрыты, безумны. Он потряс меня за плечо, его голос был грубым от новой, тревожной настойчивости.

— Арина! Арина, очнись! Кто такой Илья? Откуда ты знаешь это имя? Мы… мы знали друг друга раньше?

Мир оставался темным.