Восставшая из пепла: Слишком поздно для сожалений

Моя мать, медсестра, сорок лет посвятившая заботе о других, была отравлена и брошена умирать после благотворительного вечера. Женщина, виновная в этом, Кира Демидова, стояла в суде с маской невинности на заплаканном лице, заявляя о самообороне.

Настоящий ужас был в другом. Мой муж, Герман Беляков, лучший адвокат города, защищал Киру. Он растоптал репутацию моей матери, извращая правду до тех пор, пока присяжные не поверили, что жертвой была Кира.

Вердикт был вынесен быстро: «Невиновна». Кира обняла Германа, и на её лице мелькнула торжествующая ухмылка. В ту ночь, в нашем холодном особняке, я встретила его. «Как ты мог?» — выдавила я из себя. Он спокойно ответил: «Это моя работа. Кира — очень важный клиент».

Когда я закричала, что она пыталась убить мою мать, он пригрозил использовать закрытые медицинские записи моей матери, её историю депрессии, чтобы выставить её неуравновешенной и склонной к суициду. Он был готов уничтожить память о ней, чтобы защитить свою клиентку и свою карьеру.

Я была в ловушке, униженная и с разбитым сердцем. Он пожертвовал моей матерью ради своих амбиций, а теперь пытался стереть и меня. Но когда я подписывала подготовленные им документы о разводе, в моей голове начал зарождаться дикий, отчаянный план. Если они хотят, чтобы я исчезла, я исчезну. А потом заставлю их заплатить.

Глава 1

Полированный пол зала суда отражал резкий свет люминесцентных ламп, отчего всё казалось холодным и нереальным. Я смотрела на женщину на месте для дачи показаний, Киру Демидову, её лицо было идеальной маской невинности на заплаканном лице.

Она промокнула сухие глаза шёлковым платком.

— Я так испугалась, — прошептала она, её голос дрожал ровно настолько, насколько было нужно. — Она набросилась на меня... я просто защищалась.

Ложь. Каждое слово было ложью. Моя мать, участковая медсестра, которая сорок лет заботилась о других, и мухи бы не обидела. Она случайно пролила напиток на дизайнерское платье Киры на благотворительном вечере. Это было её единственное преступление.

За это Кира и её подруги зажали мою маму в тихом коридоре. Они не просто избили её. Они бросили её умирать.

Настоящий ужас пришёл позже, в больнице, когда врачи обнаружили яд. Токсин медленного действия, призванный гарантировать, что она никогда не очнётся.

Это было покушение на убийство, просто и ясно.

Но вот мы здесь, и присяжные заглатывали представление Киры. А человеком, который дирижировал всем этим цирком, тем, кто разрывал на куски репутацию моей матери, был мой муж.

Герман Беляков.

Он стоял, его дорогой костюм сидел идеально, на лице — выражение профессионального сочувствия к своей клиентке. Он был основателем лучшей адвокатской конторы города, человеком, известным своим обаянием и безжалостными стратегиями в суде. Когда-то я так им гордилась.

Теперь меня просто тошнило.

Он обратил свой взгляд на присяжных.

— Это был трагический несчастный случай, недоразумение, усугублённое страхом. Моя клиентка, госпожа Демидова, здесь жертва.

Эти слова ударили меня сильнее, чем физический удар. Я почувствовала, как к горлу подступает желчь.

Вердикт был вынесен быстро. «Невиновна».

Кира обняла Германа, и на её лице на долю секунды мелькнула торжествующая ухмылка, прежде чем она сменила её на выражение облегчённой скорби.

Я сидела неподвижно на скамье для публики, мир растворился в глухом шуме в моих ушах. Это не могло быть правдой.

В ту ночь наш холодный, тихий особняк казался скорее гробницей. Я ждала его в гостиной, когда он вернулся домой. Он ослабил галстук, его движения были плавными и уверенными, словно он просто вернулся домой после обычного рабочего дня.

— Антонина, — сказал он ровным голосом.

— Как ты мог? — наконец выдавила я из себя, слова звучали грубо.

— Это была моя работа. — Он подошёл к бару и налил себе скотч. — Кира — клиент. Очень важный клиент.

— Она пыталась убить мою мать! — закричала я, окончательно потеряв контроль. — И ты позволил ей уйти на свободу!

Он медленно отпил из стакана, его глаза встретились с моими поверх края. Теплота, которую я когда-то любила в его взгляде, исчезла, сменившись чем-то холодным и твёрдым.

— Улики были косвенными, — спокойно сказал он. — Состояние твоей матери... сделало её ненадёжным свидетелем в их глазах.

— Состояние моей матери? Ты имеешь в виду кому, в которую её ввела Кира?

Он поставил стакан с тихим щелчком.

— Я говорю о её истории болезни. Той, что у меня прямо здесь.

Он постучал по элегантному кожаному портфелю на столе. У меня кровь застыла в жилах.

— О чём ты говоришь?

— У твоей матери была история депрессии, Антонина, — сказал он, его голос понизился, стал интимным, заговорщицким. — Её лечили от неё много лет назад. Хорошему адвокату не составит труда предположить, что она была неуравновешенной, возможно, даже склонной к суициду. Что яд...

Он оставил фразу висеть в воздухе, и это подразумеваемое обвинение душило меня.

Он угрожал уничтожить память моей матери, выставить её психически больной, чтобы защитить свою клиентку и свою карьеру. Чтобы защитить себя.

Слёзы текли по моему лицу, горячие и яростные.

— Ты бы не посмел.

Он сделал шаг ближе, его лицо смягчилось в маску беспокойства, которую я теперь распознала как абсолютно фальшивую.

— Конечно, я бы не хотел. Я люблю тебя, Антонина. Ты это знаешь.

Он протянул руку, чтобы коснуться моей щеки, и я отшатнулась, словно обожжённая.

В моей памяти вспыхнуло воспоминание о том, как он делал мне предложение. Тогда он был молодым, амбициозным адвокатом. Он добивался меня два года, настойчивый и обаятельный. Моя мать обожала его. Она говорила мне, что он хороший человек, что он всегда будет меня защищать.

— Я отказалась от собственной карьеры, чтобы поддержать тебя, — прошептала я, слова на вкус были как пепел. — Я была рядом, когда твоя фирма только начинала, когда у нас ничего не было.

— А я дал тебе всё, — возразил он, его голос потерял свою мягкость. — Этот дом. Эту жизнь. Я всё это сделал для нас.

— Для нас? — я рассмеялась сломленным, уродливым смехом. — Ты сделал это для себя, Герман. И пожертвовал ради этого моей матерью.

Его челюсть сжалась. Маска исчезла.

— Семья Демидовых очень влиятельна. Сделать их врагами — значит уничтожить всё, что я построил. Всё, что у нас есть.

Он снова взял портфель, держа его как оружие.

— Оставь это, Антонина. Не подавай апелляцию. Не разговаривай с прессой. Отпусти.

— Или что? — бросила я вызов, мой голос дрожал. — Ты опубликуешь закрытые медицинские записи моей матери? Расскажешь всему миру, что она была женщиной в депрессии, которая пыталась отравить себя?

— Я прошу тебя быть умной, — сказал он низким, опасным голосом. — Ради твоего же блага. И ради наследия твоей матери.

Угроза была ясна. Он использует её самые сокровенные страдания против неё, против меня. Он превратит её жизнь в ложь, чтобы спасти себя.

Я смотрела на мужчину, за которого вышла замуж, на мужчину, которого любила всем сердцем. Он был чужим. Монстром, скрывающимся за красивым лицом и очаровательной улыбкой.

Силы бороться покинули меня, сменившись холодным, тяжёлым отчаянием. Я медленно кивнула, не в силах говорить из-за кома в горле.

Он увидел мою покорность, и на его лице отразилось удовлетворение. Он подошёл ко мне, его шаги были тихими и хищными.

— Хорошая девочка, — пробормотал он, его рука легла мне на плечо. Его прикосновение было холодным. — Скоро всё закончится. Мы сможем вернуться к тому, как всё было.

Я закрыла глаза. Он ошибался. Ничто и никогда не будет прежним. Любовь, которую я к нему испытывала, умирала, уступая место чему-то другому. Чему-то тёмному и терпеливому.

— Мне нужно, чтобы ты завтра кое-что подписала, — сказал он снова своим обычным тоном. — Просто кое-какие бумаги для фирмы. Формальность.

Я не ответила.

— Я попрошу своего ассистента завезти их, — продолжил он, не нуждаясь в ответе. — Отдохни, Антонина. Ты выглядишь измученной.

Он повернулся и вышел из комнаты, оставив меня одну в гнетущей тишине. Я оглядела роскошный дом, жизнь, которую, по его словам, он построил для нас. Это была клетка. Красивая, позолоченная клетка.

И я знала, с уверенностью, от которой у меня по спине пробежал холодок, что я должна выбраться. Но не просто выбраться. Я должна была сжечь всё это дотла.