Восставшая из пепла: Слишком поздно для сожалений

Я очнулась, резко вдохнув, в стерильно-белой палате. Антисептический запах резал ноздри. В руке, к которой пластырем была приклеена игла капельницы, тупо пульсировала боль.

Это сделал Герман. После нашей ссоры у меня случилась паническая атака, я задыхалась, пока не потеряла сознание. Он не вызвал скорую. Он позвонил своему частному врачу, тому, что прописывал «успокоительное» богатым жёнам. Он пытался сфабриковать дело, задокументировать мою «нестабильность».

У окна стояла молодая женщина в строгом брючном костюме. «Госпожа Белякова? Я Сабина, младший юрист вашего мужа».

Её глаза были полны жалости, в которой я не нуждалась.

«Господин Беляков попросил меня принести вам это на подпись, — сказала она, кладя тонкую папку на прикроватный столик. — Он сказал, что вы их ждёте».

Я вспомнила его слова, сказанные вчера вечером. «Просто кое-какие бумаги для фирмы. Формальность».

Мои руки дрожали, когда я открыла папку. Это была стопка документов, перегруженных юридическим жаргоном. Но одна страница, спрятанная в середине, выделялась.

Заявление о разводе.

Оно было уже заполнено, в качестве причины указывались непримиримые разногласия. Требовались только наши подписи. Под ним лежал ещё один документ — доверенность, дающая ему полный контроль над моими активами, если меня когда-либо признают «недееспособной».

Он готовил ловушку. Он добьётся, чтобы меня признали психически недееспособной, заберёт всё и упрячет куда-нибудь.

«Он сказал подписать на всех жёлтых стикерах», — тихо произнесла Сабина.

Я посмотрела на неё, и в тумане моего горя и страха промелькнула мысль. Герман был высокомерен. Он верил в свою власть, в свою способность заставлять людей делать то, что он хочет. Он не стал бы утруждать себя объяснением сути документов своей подчинённой. Он просто велел ей получить подпись.

«На самом деле, — сказала я на удивление твёрдым голосом, — мы с мужем это обсуждали. Сегодня я должна подписать только один из этих документов».

Я осторожно вытащила заявление о разводе.

«Только этот, — сказала я, и моё сердце заколотилось. — Он сказал, что остальным займётся позже».

Сабина на мгновение растерялась, но потом кивнула. «Хорошо, конечно».

Я нашла строку для подписи. Антонина Цветкова-Белякова. Я подписала. Затем я подвинула бумагу на другую сторону.

«Ему тоже нужно подписать, — сказала я. — Прямо здесь».

Она указала пальцем. «Но господин Беляков уже...» — она осеклась, взглянув на страницу. Герман в своей спешке и высокомерии только заполнил детали. Свою часть он ещё не подписал. Он рассчитывал сначала получить мою подпись на всём — карт-бланш на мою жизнь.

«Он сказал мне получить его подпись сразу после моей», — гладко солгала я. — «Он ждёт».

Сабина, стремясь угодить своему влиятельному боссу, не стала задавать вопросов. Она достала телефон. Через несколько минут на строке рядом с моей появилась электронная подпись Германа Белякова. Дело было сделано.

Теперь документ имел юридическую силу.

«Я немедленно подам его, госпожа Белякова», — сказала Сабина, собирая бумаги. Неподписанную доверенность она оставила на столе.

Я сделала глубокий, прерывистый вдох. Это была маленькая победа, крошечная трещина в его броне, но это было только начало.

Я выписалась из клиники вопреки рекомендациям врачей и взяла такси не домой, а в небольшой общественный сад, за которым годами ухаживала моя мать. Я стояла среди её роз, их аромат был мучительным напоминанием о ней.

«Прости меня, мама, — прошептала я в пустоту. — Мне так жаль, что я не смогла добиться для тебя справедливости. Пока не смогла».

Но я дала ей обещание. «Я заставлю их заплатить. Обоих. Клянусь».

В моей голове начал складываться план, дикий и отчаянный. Если мир считает меня нестабильной, если Герман хочет стереть меня с лица земли, может, мне просто... исчезнуть?

Инсценировать собственную смерть.

Это было безумие. Но какой у меня был выбор? Все козыри были у него. Он мог дискредитировать меня, упрятать в лечебницу, и никто бы мне не поверил. Но если я мертва, я — призрак. А призраки могут преследовать людей так, как живым и не снилось.

Мне понадобится новая личность, новая жизнь. И из этой новой жизни я начну свою месть. Я стану тем вирусным кошмаром, который разоблачит Германа Белякова и Киру Демидову перед всем миром.

Собравшись с духом, я поехала домой. В доме было тихо, но с заднего дворика доносился слабый смех.

Я прошла через холодную гостиную с мраморным полом и вышла на улицу.

Вот они. Герман и Кира Демидова, отдыхающие у бассейна. На Кире был один из моих шёлковых халатов, она потягивала коктейль «Мимоза». Герман смеялся над чем-то, что она сказала, его лицо было расслабленным и счастливым, каким я не видела его уже несколько месяцев.

Он поднял глаза и увидел меня. Улыбка исчезла.

«Антонина. Ты дома», — сказал он с ноткой раздражения в глазах.

Кира оглядела меня с ног до головы, на её губах играла самодовольная ухмылка. «О, дорогая, ты выглядишь просто ужасно. Стресс явно не идёт тебе на пользу».

«Что она здесь делает, Герман?» — спросила я ровным голосом.

«Кира была немного потрясена после суда, — гладко ответил он. — Я пригласил её пожить у нас несколько дней. Отдохнуть и прийти в себя».

«Прийти в себя от чего? — парировала я. — От празднования безнаказанного убийства?»

Кира театрально ахнула. «Герман, она жестока».

Герман встал и подошёл ко мне, заслоняя её своим телом. «Достаточно, Антонина. Кира — наша гостья».

Затем у него хватило наглости протянуть мне список. «У Киры есть некоторые... особые потребности. У неё аллергия на глютен, лактозу, и она пьёт только воду «Фиджи» строго 45 градусов. Я записал её предпочтения в еде. Уверен, ты справишься».

Я уставилась на список, потом на него. Он просил меня, приказывал мне, готовить и прислуживать женщине, которая пыталась убить мою мать. В моём собственном доме.

Эта чистая, умопомрачительная наглость была почти впечатляющей.

«Ты ведь не серьёзно», — сказала я опасно низким голосом.

«Антонина, мы это уже проходили, — сказал он тоном терпеливого родителя, отчитывающего трудного ребёнка. — Нам нужно, чтобы Демидовы были довольны. Считай это частью твоей роли как моей жены».

«Твоей жены?» — сказала я, и с моих губ сорвался горький смешок.

Кира, улучив момент, накинула на плечи один из моих старых, слегка поношенных кашемировых свитеров. Свитер, который Герман купил мне много лет назад. Она расправила его.

«Такой мягкий, — промурлыкала она. — Но немного старомодный, не находишь?» Она посмотрела на меня. «Это, наверное, больше в твоём стиле».

Я вспомнила, как однажды на корпоративной вечеринке другая женщина язвительно отозвалась о моём платье. Герман встал передо мной, обнял меня за талию и холодно сообщил ей, что у его жены безупречный вкус. Он защитил мою честь.

Теперь он стоял рядом и позволял этой женщине оскорблять меня в моей же одежде.

Я ничего не сказала. Я просто взяла список из его руки. Чтобы план сработал, я должна была терпеть. Я должна была ещё немного поиграть роль сломленной, покорной жены.

Позже той ночью Кира заявила, что не может уснуть, что в доме «жутко». Она пошла в комнату Германа, плачась на кошмары.

Он был слишком рад её утешить.

Час спустя он пришёл в гостевую комнату, где я остановилась.

«Антонина, — сказал он, стоя в дверях. — Кира очень чувствительна. Ей будет комфортнее в хозяйской спальне. Мне нужно, чтобы ты перенесла свои вещи».

Я подняла глаза с кровати. За его спиной, в конце коридора, я увидела Киру, прислонившуюся к дверному косяку хозяйской спальни. Она встретилась со мной взглядом, и её губы изогнулись в торжествующей, насмешливой улыбке.

«Конечно, — сказала я голосом, лишённым эмоций. — Пусть берёт».

Я встала и прошла мимо него, даже не взглянув в его сторону. «В конце концов, — добавила я, остановившись в дверях, — я бы не хотела, чтобы вашей гостье было неудобно».

Пока я шла по коридору в ещё меньшую гостевую комнату, я почувствовала, как что-то внутри меня изменилось. Умерла не просто любовь. Умерла надежда. Последний, глупый, тлеющий уголёк надежды на то, что где-то внутри ещё осталась частичка того человека, за которого я вышла замуж.

Его больше не было. А на его месте был монстр.

И с меня было довольно. Окончательно и бесповоротно.