Феникс из пепла: Возрождённая любовь

Я вытащила своего жениха из разбитой машины за несколько секунд до взрыва. Огонь оставил на моей спине уродливые шрамы, но я спасла ему жизнь. Четыре года, пока он был в коме, я отказалась от всего, чтобы ухаживать за ним.

Через шесть месяцев после того, как он очнулся, он стоял на сцене во время пресс-конференции, посвященной его возвращению. Он должен был поблагодарить меня. Вместо этого он сделал пышное, романтическое признание Эстель, своей детской любви, которая улыбалась ему из зала.

После этого его семья и Эстель превратили мою жизнь в сущий ад. Они унизили меня на приеме, разорвав мое платье, чтобы выставить напоказ мои шрамы. Когда меня избили в переулке головорезы, нанятые Эстель, Юлиан обвинил меня в том, что я все выдумала, чтобы привлечь внимание.

Я лежала на больничной койке, избитая и сломленная, а он бросился к Эстель, потому что она «испугалась». Я случайно услышала, как он говорил ей, что любит ее, а я, его невеста, ничего не значу.

Вся моя жертва, моя боль, моя непоколебимая любовь — все это было напрасно. Для него я была лишь долгом, который он должен был отдать из жалости.

В день нашей свадьбы он вышвырнул меня из лимузина и оставил на обочине шоссе, все еще в подвенечном платье, потому что Эстель симулировала боль в животе.

Я смотрела, как его машина исчезает. Затем я поймала такси.

— В аэропорт, — сказала я. — И побыстрее.

Глава 1

Рука Эмбер лежала на руке Юлиана, ее легкое, уверенное прикосновение тонуло в вибрирующей темноте машины.

— Ты не обязан этого делать, Юлиан.

Он смотрел прямо перед собой, его костяшки пальцев побелели на руле его эксклюзивного «Макларена». Огни города проносились мимо, размытым пятном неона и амбиций.

— Я должен, Эм. Все смотрят.

Его голос был напряжен. Дело было не в азарте гонки. Дело было в том, чтобы вернуть себе трон. Юлиан Ковалев, наследник финансовой империи Москвы, должен был доказать, что он вернулся.

Двигатель взревел, его низкий гул обещал невероятную мощь. Впереди, у неофициальной стартовой линии, стояла другая машина — гладкий черный «Феррари». За рулем сидела Эстель Муравьева. Она газанула, бросая ему прямой вызов, и посмотрела на него через открытое окно — взгляд, полный соблазна и насмешки.

Этого взгляда было достаточно.

Юлиан вдавил педаль в пол. «Макларен» рванул вперед, вжимая Эмбер в кожаное сиденье. Мир превратился в туннель скорости и шума. Он был гениальным водителем, безрассудным, но умелым.

Затем «Феррари» Эстель вильнул — резкое, преднамеренное движение. Машина зацепила их заднее колесо.

Мир закружился. Металл заскрежетал по асфальту. Сторона Эмбер врезалась в бетонное ограждение, звук был оглушительно окончательным.

Она смотрела, как в замедленной съемке, как загорелся двигатель. Пламя лизало смятый капот. Юлиан был без сознания, он рухнул на руль, из виска сочилась кровь.

Паника сменилась холодной, целеустремленной решимостью. Ее собственное тело кричало от боли, но она игнорировала это. Она отстегнула его, затем себя. Огонь разгорался все сильнее, запах горящего топлива становился невыносимым.

Она вытащила его, безвольное тело, через водительскую дверь. Как только они отдалились от обломков, машина взорвалась. Ударная волна отбросила их вперед, и волна невыносимого жара накрыла ее спину. Боль была мгновенной, обжигающей, огнем, который поглотил ее кожу и ее будущее.

Ее последней мыслью, прежде чем она потеряла сознание, было его имя.

Юлиан.

Четыре года это имя было всем ее миром. Он лежал в коме, красивая, сломанная кукла в стерильной белой палате. Семья Ковалевых оплачивала лучший уход, но именно Эмбер была рядом с ним днем и ночью.

Она отказалась от всего. От своей многообещающей карьеры художницы, от друзей, от наследства своей семьи «нуворишей», которых Ковалевы так презирали. Она научилась менять ему капельницы, часами говорить с ним о мире, который он не мог видеть, игнорировать жалостливые взгляды на обезображивающие шрамы от ожогов, которые змеились по ее спине и шее, вечное напоминание о ее жертве.

А потом, однажды, он очнулся.

И вот, шесть месяцев спустя, он стоял на сцене, снова в сшитом на заказ костюме, король, вернувшийся в свое королевство. Прямая трансляция передавала его первое публичное выступление после выздоровления.

Эмбер стояла сбоку от сцены, ее сердце бешено колотилось. На ней было платье с высоким воротником, чтобы скрыть худшие из шрамов. Это должен был быть и ее момент тоже. Момент, когда он официально поблагодарит женщину, которая спасла его, женщину, на которой он обещал жениться.

Юлиан был притягателен, он держал аудиторию репортеров и инвесторов в своей власти.

— Мое возвращение было бы невозможно без непоколебимой поддержки одного человека, — сказал он, его голос дрожал от эмоций.

Он сделал паузу, и его глаза пробежались по толпе. На секунду Эмбер показалось, что он ищет ее. Но его взгляд прошел мимо, остановившись на ком-то в задних рядах.

Эстель Муравьева. Она стояла там в ослепительном красном платье, воплощение идеальной, неповрежденной красоты.

— Давным-давно было дано обещание, под звездным небом на Рублёвке. Обещание всегда возвращаться, несмотря ни на что.

Слова ударили Эмбер с силой физического удара. Это было не их воспоминание. Это было его и Эстель. История, которую он однажды рассказал ей о своей первой любви.

Она поняла. Это грандиозное, публичное признание было не для нее. Оно было для Эстель.

Волна тошноты подкатила к горлу. Ее четыре года преданности, боли, жертв... кем она была? Временной заменой? Сиделкой, которой он чувствовал себя обязанным?

Толпа взорвалась аплодисментами, неверно истолковав его слова как романтическую дань уважения его преданной невесте. Они повернулись, чтобы улыбнуться ей, их лица были полны восхищения. Их поздравления ощущались как кислота.

В глазах помутнело. Яркие огни сцены, казалось, издевались над ней, освещая ее шрамы, ее глупость. Она чувствовала грубую текстуру рубцовой ткани под платьем, вечное клеймо ее безответной любви.

Четыре года. Четыре года она держала его за руку, шепча слова ободрения, веря, что его молчаливое присутствие было обещанием. Она продала свои собственные акции компании, чтобы оплатить экспериментальное лечение, когда врачи семьи Ковалевых уже сдались. Она спорила с его отцом, Кириллом, холодным человеком, который видел в ней лишь необходимую инвестицию для спасения своего наследника.

Когда Юлиан очнулся, его первыми словами ей были:

— Я женюсь на тебе, Эмбер. Я обязан тебе жизнью.

Он был ей обязан. Он никогда не говорил, что любит ее.

Осознание было холодным, острым прозрением, которое прорвалось сквозь туман ее преданности. Он никогда ее не любил. Все это была благодарность, долг, который он чувствовал себя обязанным отдать.

Комната начала кружиться. Ей нужно было уйти. Она повернулась и, пошатываясь, побрела к выходу, ее ноги были ватными.

Юлиан увидел, что она уходит. Он закончил свою речь, его брови были сдвинуты в замешательстве. Он нашел ее в коридоре, она прислонилась к стене, чтобы удержаться на ногах.

— Эмбер? Ты в порядке? Я как раз собирался тебя найти.

Она посмотрела на него, по-настоящему посмотрела, и увидела не мужчину, которого любила, а незнакомца. Эмоционально слепого мальчика в теле мужчины.

— Почему ты это сказал? Про Рублёвку? — спросила она, ее голос был едва слышен.

У него хватило совести смутиться.

— Я… это просто вырвалось. Эстель была там. Я почувствовал…

Он не закончил. Ему и не нужно было.

Именно в этот момент подошла сама Эстель, ее лицо было маской невинной озабоченности.

— Юлиан, дорогой. Это была прекрасная речь. А ты, Эмбер, выглядишь… уставшей. Все это, должно быть, так утомительно для тебя.

Внимание Юлиана переключилось на Эстель, его тело физически отвернулось от Эмбер.

— Ты в порядке, Стель?

— Я… я не знаю, — прошептала Эстель, ее глаза наполнились слезами. — Мой водитель… он просто уехал. Я не знаю, как мне добраться домой. В моей квартире утечка газа, я не могу там остаться сегодня вечером.

Это было так очевидно фальшиво, так прозрачно манипулятивно. Но Юлиан полностью поверил.

— Не волнуйся. Я отвезу тебя. Я сниму тебе номер в «Ритц-Карлтоне». — Он повернулся к Эмбер, его тон был пренебрежительным. — Эмбер, возьми машину, поезжай домой. Мне нужно этим заняться.

Он даже не дождался ее ответа. Он обнял Эстель за плечи и повел ее по коридору, оставив Эмбер стоять в одиночестве.

Боль, которую она ожидала, не пришла. Вместо нее было странное, пустое спокойствие. Чувство освобождения.

Все было кончено. Надежда, за которую она цеплялась четыре года, наконец, милосердно, умерла.

Она не взяла машину. Она пошла домой пешком, холодный ночной воздух был бальзамом для ее горящих щек. В своей квартире она открыла ноутбук. Ее пальцы летали по клавиатуре, набирая «гуманитарные медицинские миссии Африка».

Она заполнила заявку для «Врачей без границ», указав свою старую доврачебную квалификацию и опыт долгосрочного ухода.

Через час на ее почту пришло письмо. Это было подтверждение.

Дата ее отъезда была назначена через три недели. В тот же день, когда она должна была выйти замуж за Юлиана Ковалева.