Его любовь, её тюрьма, их сын

Мои колени царапали гравий, пока охранники тащили меня через двор. Грубые камни рвали кожу, но эта боль была ничем по сравнению с сокрушительным чувством унижения. Меня, как животное, волокли к большому вольеру из кованого железа в дальнем конце сада. Там жили любимые доберманы Константина.

«Нет, пожалуйста, не делайте этого», — прохрипела я, мой голос срывался.

Домашняя прислуга собралась поглазеть, на их лицах была смесь болезненного любопытства и жестокого удовлетворения. Некоторые держали в руках телефоны, маленькие чёрные объективы запечатлевали моё унижение. Звук их хихиканья был физическим ударом.

«Смотрите на „убийцу“. Она получает по заслугам».

«Ей место в клетке».

Охранники швырнули меня в вольер и захлопнули тяжёлую дверь. Металлическая задвижка со щелчком встала на место, звук этот прозвучал как приговор. Доберманы, взбудораженные суматохой, начали лаять, их глубокий, угрожающий рык заполнил небольшое пространство. Я отползла вглубь клетки, прижимаясь к холодным прутьям.

«Пожалуйста, выпустите меня!» — кричала я, мой голос тонул в какофонии лая.

Константин стоял у вольера, наблюдая за мной всё теми же пустыми глазами. Он был статуей праведного суда, не тронутый моим ужасом.

Я схватилась за грудь, мои пальцы искали что-то, за что можно было бы ухватиться. Они наткнулись на маленький, гладкий предмет в кармане дешёвой униформы, в которую я была одета. Лазуритовая бусина, подарок моей бабушки. «Для защиты», — сказала она. Это была единственная вещь из моей прошлой жизни, которую мне удалось сохранить.

Гладкий камень был прохладным на ощупь, маленькая точка реальности в этом кошмаре. Мой разум вернулся к годам, которые я потратила, пытаясь заслужить любовь Константина. Я думала, что смогу растопить его ледяную внешность своим теплом. Какой же я была наивной. Все мои усилия, вся моя любовь были напрасны. Всё это привело к этому: к клетке.

Моя гордость, о которой когда-то говорил весь московский свет, теперь была забытой реликвией. Он систематически лишал меня её, кусочек за кусочком, пока ничего не осталось. Физическая боль, постоянный страх, публичный позор — всё это слилось в волну отчаяния, которая наконец-то поглотила меня. Мир накренился, лай затих, и всё погрузилось во тьму.

Я очнулась от резкой, жгучей боли на щеке. Надо мной стояла мать Константина, Элеонора Орлова, её лицо исказилось в маске чистой ненависти. Я была уже не в вольере, а на холодном мраморном полу мемориальной комнаты Кристины.

«Ничтожество, — выплюнула она, её голос сочился ядом. — Ты падаешь в обморок от недолгого пребывания в клетке? Кристина мертва из-за тебя. Мертва!»

Она указала на огромный портрет Кристины, висевший над камином. «Константин хочет, чтобы ты била поклоны. Сто раз. Чтобы молила о прощении Кристины».

Моё тело было свинцовым. Я не могла пошевелиться. Одна из горничных схватила меня за волосы и силой опустила мою голову, ударяя моим лбом о твёрдый пол. Раз. Два.

«Прости», — прошептала я, слова были механическими, бессмысленными.

«Громче! — взвизгнула Элеонора. — Разве это похоже на извинение?»

Они снова силой опустили мою голову. Тёплая струйка крови потекла по моему виску. Я повторила слова, мой голос был пустым эхом в тихой комнате. «Прости, Кристина. Мне так жаль».

Воспоминание о той ночи пятилетней давности прокручивалось в моей голове снова и снова. Кристина, падающая. Шок на её лице. А потом Константин, нашедший меня рядом с её телом, его лицо исказилось не от горя, а от ужасной, холодной ярости. «Ты заплатишь за это, Анастасия, — поклялся он. — Всю оставшуюся жизнь ты будешь жить в аду, чтобы искупить то, что сделала».

Он сдержал своё обещание.

Я снова ударилась головой о пол. И снова. Боль была далёким гулом. Я считала каждый удар, литанию моих страданий. Девяносто восемь. Девяносто девять. Сто.

Я закончила, мой лоб обильно кровоточил на белоснежный ковёр. У меня кружилась голова и тошнило, но сквозь туман пробилась одна мысль. Арсений.

Я посмотрела на Константина, который молча наблюдал из дверного проёма. «Я сделала, что ты просил, — прохрипела я. — Теперь, пожалуйста, позволь мне увидеть Арсения».

Что-то — может быть, жалость? — промелькнуло на его лице, но исчезло так же быстро, как и появилось. Он подошёл к небольшому столику и взял флакон, наполненный тёмной жидкостью.

«Ты хочешь увидеть своего брата?» — спросил он обманчиво мягким голосом.

Я кивнула, надежда боролась с ужасом в моей груди.

Он протянул флакон. «Выпей это. Выпей, и я позволю тебе его увидеть».

Я уставилась на флакон, потом на его непроницаемое лицо. «Что это?»

«Лекарство, — ровно сказал он. — Чтобы такая убийца, как ты, никогда не смогла иметь детей. Чтобы твоя порочная кровь оборвалась на тебе».

Моя кровь застыла в жилах. Он хотел сделать меня бесплодной. Он хотел отнять у меня то единственное, что женщина считает священным, возможность будущего, собственной семьи. Всё за преступление, которого я не совершала.

Я перевела взгляд с флакона на его холодные, решительные глаза. Это был выбор между моим будущим и моим братом.

Выбора не было вовсе.

Ради Арсения я была готова на всё.

Дрожащей рукой я взяла флакон. Я поднесла его к губам и выпила до последней капли.