Мне (не) нужна истинная!

Спустя две недели...

Сегодня я сижу в уютной беседке, окруженной пышными зелеными кустами и яркими цветами. Летний ветерок нежно ласкает моё лицо и развевает чёрные, как ночь, волосы. Я наслаждаюсь свободой и теплом.

Ведь сегодня у меня нет специальных занятий для молодой леди, и я могу полностью отдаться своим мыслям и чувствам. За свои прожитые девять лет я точно уяснила несколько истин: септу Альену вполне можно разжалобить, а вот домоправительнице Гривс лучше не попадаться на глаза. И самое главное — мне нельзя говорить или спрашивать о своих родителях. Ни с кем. Никогда.

«Они были достойными людьми и попросили лорда Лариона взять вас под опеку, если с ними что-нибудь случится. Вы должны быть благодарны им и лорду Лариону».

Поэтому я знаю только одно я с рождения являюсь воспитанницей лорда Лариона и живу в его замке. Это действительно всё, чего я  добилась от своей септы в те годы, когда третье правило ещё не было сформировано. Правда, уже тогда я чувствовала, насколько септе не нравится мой вопрос. Тем более Альена, тогда впервые отвела глаза, а голос её вдруг стал неприятно тонким. В тот момент я  и поняла: не надо тревожить септу расспросами про своих  родителей — её это расстраивает, а правды всё равно не добьёшься.

Конечно, были ещё слуги. Порой я  ловила на себе их намекающие взгляды, слышала за спиной шёпот. И в таких разговорах, лорда Веймонда Лариона называли не моим  опекуном, а настоящим отцом.  И конечно, всё дело было в моих глазах  — фиалковых. Эти глаза и самой  мне  когда-то давали надежду на родство с лордом… но Веймонд Ларион не спешил признавать меня  даже своим бастардом. Наверное, сомнение вызывали мои  волосы тёмно-каштановые, почти чёрные. 

Дурацкие волосы. 

Вот если бы у меня  были серебристо-белые волосы, как у лорда,  тогда бы он назвал меня  дочерью. Правда? А так он лишь изредка вызывал меня  к себе, окидывал меня  холодным взглядом своих тёмно-фиолетовых глаз и велел рассказать о том, что я  выучила за последнее время. 

А когда я  начинала говорить, всегда готовая к этому моменту, желающая впечатлить его своими достижениями, то выражение лица лорда постепенно становилось всё более скучающим. В конце концов, он перебивал меня  и велел петь.

А пела я  хорошо — по крайней мере, и учитель, и септа меня хвалили. Но лорду будто всегда чего-то не хватало. Потому что  после нескольких моих песен, он морщился и отсылал меня прочь.

А еще мой  опекун был очень красив. И септа часто повторяла, что он ещё и добр. Я  молилась за него так же исправно, как и за своего истинного, продолжавшего попадать в различные передряги.  

А ещё  септа Альена напоминала мне, что оба этих мужчины заслуживали моего к ним  уважения, но лорд, конечно, — особенно.

Я  с ней не спорила. Может, когда-нибудь лорд посмотрит на меня ласково. Может, когда-нибудь мой  истинный приедет за мной и окажется добрым и улыбчивым. Наверное, мне надо усерднее молиться Семерым Богам , чтобы хоть что-то из этого сбылось.

Хотя, я  точно знала, чего хотела больше всего на свете. Я хотела, чтобы меня любили и у меня была настоящая семья...

***

Моя однообразная жизнь, полная общения с септой, занятий, прогулок в саду , равнодушия лорда и боли, которой неизменно одаривал меня мой  истинный, изменилась не в одночасье. 

Однако я  точно знала, когда это началось. Прошла пара месяцев с моего  десятилетия — деревья во дворе замка давно скинули свои листья, и всё вокруг было уныло бурым. Мейстер Аскель предсказывал, что осень продлится ещё долго. И приходилось ему верить.

В тот вечер я  сидела в своей комнате у камина с непривычно молчаливой септой, которая вглядывалась в языки пламени так, точно они несли в себе ответы на неё незаданные вопросы. Тишину нарушало лишь мерное потрескивание дров. 

Я,  в чьих  руках была книга по истории нашего мира Дракон-Гримуар, принуждала себя к чтению, но мои веки наливались тяжестью, тепло усыпляло, укутывало одеялом…

— Леона, нам нужно серьёзно поговорить, — вдруг сказала септа, впервые за долгое время посмотрев на меня.

Меня  тотчас сковал холод, которым отдавал и голос Альены, и её взгляд.

Да, вот так я  это и запомнила: сонный мерный вечер, разрушенный внезапным известием. После витиеватого пролога септа наконец сказала главное.

— Ваш опекун лорд Веларион погиб… Он был в Королевской Гавани и подхватил опасную болезнь…

Спустя годы после этого разговора я  задавалась вопросом: ожидала ли септа моих слёз тогда? В момент получения известия, на похоронах? Возможно. Потому что я не плакала, а во взгляде Альены с тех пор поселилось осуждение.

***

Плакала я  позже — в одиночестве и по другой причине. Я случайно подслушала разговор приезжих.

Конечно, это было неприлично. И разумеется, септа отругала бы меня, если бы узнала, но не всё ли равно… 

Я всхлипнула, вновь и вновь вспоминая, как пробралась в кабинет опекуна, где он изредка слушал мое пение, как застыла у книжных полок, к которым раньше не смела подойти, и как вдруг скрипнула дверь, сообщая о том, что мое уединение  вскоре нарушат.

Я и сама не знала, почему скользнула в щель между книжным шкафом и стеной — узкий проём, где мне  с трудом удавалось дышать. А как колотилось тогда моё сердце! Стучало прямо в  ушах. 

А самое главное, ведь стоило посетителям сделать пару шагов от кресел, приставленных к камину, как они сразу бы заметили меня. Хотя,   сгущающиеся сумерки были на моей стороне.

Но к моему огромному счастью меня  не обнаружили ни дядя моего опекуна — лорд  Силрок  Ларион, чей звучный голос я  сразу же узнала, но ни его собеседницы. 

Я  не узнала её голос, но догадалась, что лишь с одним человеком лорд стал бы вести такой откровенный разговор — со своей женой  Рейнис Ларион. И речь шла… о обо мне.

— Септа твердит, что девочка — его воспитанница, но нет ни одной бумаги, подтверждающей это. Сам Веймонд никогда о ней не упоминал, — сказал лорд раздражённо. — И мейстер делает вид, что ничего не знает. Да и эта женщина, заведующая хозяйством… я уверен, они прекрасно осведомлены о том, кто мать девчонки.

— Зачем тебе это? — спросила у своего супруга неожиданно резким тоном леди Рейнис . — Да и, может, Веймонд вовсе не был её отцом. Как там её фамилия —

Иствуд? Она не имеет к нам никакого отношения.

Лорд Ларион на слова своей супруги хохотнул:

— Серьёзно, дорогая? Ты ведь видела её глаза.

На это Рейнис Ларион ничего не ответила. А мне  хотелось бы посмотреть на этих двоих, так спокойно обсуждавших самый главный вопрос моей  жизни, но если я  рискну выглянуть, то тогда меня  точно обнаружат.

— Он воспитывал её как благородную леди, — продолжил лорд уже более спокойным тоном. — Приставленная к ней септа, преподавание наук, уроки пения и танцев.

— Я чувствую, к чему ты ведёшь, — заметила его супруга строго. — Но мы не можем взять к себе безродную девчонку и воспитывать её так же, как Рейну. Это станет оскорблением для Деймона и Нейниры. И тогда они могут забрать у нас Рейну…

Возможно, лорд хотел поспорить. И проникнувшаяся к нему симпатией я  чувствовала, как по моему сердцу разливается благодарность. А вот леди Рейнис   напротив меня тольоко пугала. 

И сейчас эта надменная женщина отрезала:

— Ты хочешь поспорить, но я не понимаю зачем. Веймонд не оставил никаких распоряжений насчёт девчонки, значит, её судьба мало его волновала. Я не предлагаю выбросить её на улицу. Она может стать горничной Рейны. Но я не позволю, чтобы у Деймона появился повод лишить нас внучки… И не говори ничего, ты вскоре снова уедешь, а с кем останусь я?

Рейнис  говорила что-то ещё — о своих погибших детях, одиночестве и боли, о любви к этой Рейне, которую я видела мельком. И чем эмоциональнее была речь леди, тем явственнее я понимала: меня  действительно превратят в прислугу. Разлучат с септой Альеной, которая хоть и бывает нудной и строгой, но всё же такая родная, лишат меня возможности читать и узнавать новое, петь… Мои губы задрожали, на глаза накатились слёзы.

Нет, не сейчас. Я впилась в свою нижнюю губу зубами так сильно, что прокусила её до крови. И долго стояла так, уже не в силах прислушиваться к разговору, с привкусом собственной крови во рту — одинокая, несчастная, обречённая.

Когда приезжие вышли из кабинета, я подождала немного, а затем кинулась в свою комнату и вот там, упав на кровать, забилась в рыданиях. 

Это был конец всему, что я  знала, любила, считала родным. Несправедливо и жестоко. Я бы помолилась Семерым Богам, но моё сердце подсказывало мне — никто и ничто не спасёт меня  от решения, принятого леди Рейнис Ларион.