Извращённая тайная жизнь моего мужа

На пятую годовщину смерти своей сестры муж привез меня в уединенный особняк под Москвой.

Но я нашла ее живой. Она смеялась на веранде вместе с ним и моими родителями. Они подбрасывали на коленях маленького мальчика — мальчика с волосами моего мужа и глазами его «покойной» сестры.

Я услышала, как Марк назвал меня своей «примерной, скорбящей женой», смеясь над тем, как легко меня обмануть. Моя собственная мать смотрела на Анну с такой любовью, какой я не видела никогда. Весь мой пятилетний брак оказался спектаклем, который должен был занимать меня, пока они втайне жили своей настоящей жизнью.

Он не просто признался — он сказал, что я была всего лишь «удобным решением». А потом раскрыл их окончательный план: они уже договорились упрятать меня в психушку, используя мою сфабрикованную «скорбь» как причину.

Я побежала. Устроив пожар для отвлечения внимания, я спряталась в кювете у шоссе. Моя жизнь обратилась в пепел. Мне некуда было идти, и я сделала отчаянный звонок единственному человеку, которого, как я знала, боялся мой муж: его злейшему врагу.

Глава 1

Этой лжи было пять лет, и у нее было имя. Анна.

Меня била дрожь. Я стояла в ухоженном саду уединенного особняка, спрятавшись за густой, благоухающей стеной разросшегося жасмина. Его аромат, обычно такой успокаивающий, сегодня душил, смешавшись с запахом дождя и обмана. Мелкая изморось осела на коже, пропитала тонкую ткань платья, которое выбрал Марк для этих «спокойных выходных». Выходных, которые должны были помочь мне пережить годовщину трагической смерти его сестры.

Вот только Анна не была мертва. Она стояла на каменной веранде метрах в шести от меня, залитая теплым золотистым светом, льющимся из французских дверей. Она смеялась — звук, которого я не слышала пять лет, — и, запрокинув голову, смотрела на моего мужа. Моего Марка. Он улыбался ей в ответ, и в его улыбке была нежность и любовь, которых я не видела на его лице годами. На бедре он подбрасывал маленького ребенка. Мальчика с темными волосами Марка и яркими глазами Анны.

Там были и мои родители. Мать, положив руку на плечо Анны, сияла от радости, какой я никогда не могла в ней вызвать. Отец стоял рядом с Марком и хлопал его по плечу, гордый патриарх, главенствующий над своей истинной семьей.

«Он с каждым днем все больше похож на тебя», — донесся до меня в сыром ночном воздухе чистый голос матери.

«Зато упрямый подбородок твой», — ответила Анна, ее голос был призрачным эхом из жизни, которую я считала похороненной. Она протянула руку и ущипнула мальчика за нос.

Мой разум отказывался это понимать. Это был сон. Кошмар. Анна погибла в автокатастрофе. Мы провели похороны. Я месяцами утешала раздавленного горем Марка, поддерживала своих скорбящих родителей. Я построила свою жизнь вокруг пустоты, которую она оставила.

«Ты уверен, что Кира ничего не подозревает?» — низкий рокот голоса отца был пронизан знакомым, пренебрежительным нетерпением.

Марк фыркнул, резко и уродливо. «Кира подозревает то, что я ей велю подозревать. Она так увлечена ролью примерной, скорбящей жены, что не заметит правды, даже если та ее укусит. Она до сих пор думает, что эти выходные — чтобы почтить память Анны».

Волна тошноты подкатила к горлу, такая сильная, что пришлось зажать рот рукой. Мир накренился, жасминовые лозы, казалось, извивались вокруг меня. *Примерная. Скорбящая. Жена.* Эти слова были ядом.

И тут я увидела. На шее Анны, поблескивая в свете, висел уникальный старинный серебряный медальон. В форме певчей птицы, с искусной резьбой и двумя крошечными сапфировыми глазками. Медальон моей бабушки. Мать, со слезами на глазах, сказала мне, что его украли много лет назад, еще до моей свадьбы. Бесценная семейная реликвия, утерянная навсегда. И вот он, на коже женщины, которая должна была быть призраком.

Части головоломки сложились с тошнотворной скоростью. Фальшивый брак. Ложь. Вся моя жизнь — тщательно поставленный спектакль, чтобы занять меня, контролировать мое наследство, пока они прятали свою идеальную, драгоценную Анну.

Я была не женой и не дочерью. Я была пустым местом. Инструментом.

Ярость, холодная и чистая, прожгла шок. Я должна убираться. Немедленно.

Я медленно попятилась, неуклюже переставляя ноги, утопая в мягкой, влажной земле. Под каблуком хрустнула ветка. Звук прозвучал как выстрел в ночной тишине.

Все головы на веранде повернулись в мою сторону. Улыбка Марка исчезла, сменившись маской ледяного бешенства. «Кира».

Его губы произнесли мое имя как проклятие. Я не стала ждать. Я развернулась и побежала. Я неслась через сад, шипы рвали платье, мокрые листья хлестали по лицу. Я не знала, куда бегу, знала только, что должна прочь от теплого, золотого света этого дома и от холодной, мертвой жизни, в которую превратилась моя.

Я выбежала на длинную гравийную дорожку, и в тот же миг рука Марка мертвой хваткой вцепилась в мое предплечье. «Отпусти меня», — задыхаясь, прохрипела я, пытаясь вырваться.

«Прекрати», — прошипел он голосом, лишенным всякого тепла. В нем не было ни гнева, ни паники. Только леденящая, торжествующая окончательность. «Все кончено, Кира. Мы знаем, что ты видела».

«Вы лгали мне! Все вы!» — слова вырвались из моего горла, сырые и рваные.

«Мы сделали то, что было необходимо», — сказал он, его лицо было в нескольких сантиметрах от моего. Запах его одеколона, который я раньше ассоциировала с уютом, теперь пах тленом. «Анне нужно было на время исчезнуть. Ты была удобным решением».

Он потащил меня обратно к дому. Я уперлась каблуками, сердце бешено колотилось в ребрах. Этого не может быть.

«Бесполезно сопротивляться», — сказал он, его голос понизился до заговорщического шепота, от которого у меня застыла кровь в жилах. «Документы уже поданы. Доктор Левин наблюдал за тобой несколько месяцев. Твоя „глубокая скорбь“, твоя „нестабильность“. Все было так просто. Мы упрячем тебя в клинику. Для твоего же блага, конечно».

Принудительное лечение. Психиатрическая клиника. Эти слова обрушились на меня, перехватывая дыхание. Это было уже не просто бегство ото лжи. Это было бегство из клетки, которую они строили вокруг меня годами. Они не просто выбросят меня; они сотрут меня, запрут там, где моя версия правды станет не более чем бредом сумасшедшей.

Адреналин хлынул в кровь, первобытная, отчаянная жажда выжить. Я со всей силы наступила на его дорогой кожаный ботинок, и когда он крякнул от боли, на долю секунды ослабив хватку, я вырвала руку. Я бросилась к отдельно стоящему гаражу, шаря в поисках боковой двери. Она была не заперта.

Внутри густо пахло бензином и старым деревом. Мой взгляд метнулся по сторонам и остановился на красной канистре с топливом рядом с газонокосилкой. В темноте моего сознания вспыхнула дикая, безрассудная мысль. Отвлечь внимание.

Трясущимися руками я отвинтила крышку и выплеснула содержимое на кучу промасленных тряпок в углу. Я не позволяла себе думать. На пыльном верстаке я нашла коробок спичек, пальцы не слушались, ковыряя хлипкий картон. Первая спичка чиркнула и погасла. Вторая загорелась.

Я бросила ее на тряпки. Оглушительный рев вспыхнувшего пламени был ужасающим и прекрасным. Повалил густой, едкий дым. Я не стала дожидаться. Я выскочила за дверь, оставив ее настежь, и рванула в обволакивающую тьму грозы, которая теперь разразилась в полную силу.

Дождь хлестал, прилепляя волосы к лицу, за секунды промочив меня до нитки. Позади я услышала крики, первые панические возгласы, когда они увидели дым. Я не оглядывалась. Я просто бежала, легкие горели, босые ноги скользили по грязной земле, пока особняк не превратился в далекое, ненавистное зарево позади.

Наконец я рухнула у шоссе, спрятавшись в кювете. Тело неконтролируемо трясло от холода и ужаса. Сумочка. Я все еще сжимала в руке свою маленькую вечернюю сумочку. В ней был мой телефон, но они его отследят. Все, что у меня было, являлось частью их паутины.

Кроме одной вещи. Визитка, засунутая в забытый боковой кармашек. Я нашла ее на столе Марка несколько месяцев назад, гладкая черная карточка с серебряным тиснением. Юлиан Воронов. Его злейший враг в бизнесе. Единственный человек, которого Марк по-настоящему боялся. Я сохранила ее по наитию, крошечный акт бунта, который я тогда даже не осознавала.

Онемевшими, дрожащими пальцами я вытащила карточку и телефон. Я включила его, мой палец замер над цифрами. Это было безумие. Он не поможет мне. С чего бы ему? Но какой у меня был выбор? Быть запертой навсегда или использовать этот шанс один на миллион?

Я набрала номер. Гудок. Второй.

Глубокий и холодный, как эта ночь, голос ответил: «Слушаю».