Миллиардная афера моего мужа с ребенком

Улыбка на лице Киры казалась гипсовой маской, трескающейся по краям. На лбу выступил холодный пот, а болтовня гостей вечеринки слилась в глухой рев. Ей нужно было уйти.

Пробормотав извинение, она сбежала в дамскую комнату, позолоченные обои, казалось, сжимались вокруг нее. Она уставилась на свое отражение в богато украшенном зеркале. Ее лицо было бледным, глаза — затравленными. Это была не уверенная, уравновешенная Кира Волкова, которую все знали. Это была незнакомка, женщина, опустошенная горем.

Вытирая лицо, она услышала тихий звук из смежной гостиной, комнаты, которой редко пользовались во время вечеринок. Хихиканье, за которым последовал тихий шепот.

Ее сердце остановилось. Она знала этот шепот.

Она приоткрыла дверь. Гостиная была тускло освещена, но она ясно их видела. Борис прижал Арину к книжной полке, его рот пожирал ее. Это было голодно, собственнически.

«Это колье», — выдохнула Арина, ее пальцы обводили бриллианты на ее собственной шее. — «Что, если Кира узнает, что оно поддельное? То, что ты ей подарил?»

Борис рассмеялся, низким, высокомерным смехом. «Не беспокойся об этом», — пробормотал он ей в губы. — «Она не узнает. Она верит каждому моему слову. А даже если и узнает, я просто скажу, что отдал его в ремонт. Что она сделает? Будет задавать мне вопросы?»

Эти слова обожгли ее изнутри. Дело было не только в предательстве. Дело было в презрении. Он считал ее дурой. Податливой, доверчивой и легкой для обмана. Ее любовь к нему стала оружием, инструментом для ее собственного унижения.

Она отпрянула обратно в дамскую комнату, сердце колотилось о ребра. Мужчина, которого она любила, не уважал ее. Он даже не считал ее равной. Фундамент всей их совместной жизни был построен на его восприятии ее слабости.

Ей каким-то образом удалось взять себя в руки, вернуться на сверкающую вечеринку, маска идеальной хозяйки снова встала на место.

Она увидела Арину на другом конце комнаты, с торжествующим румянцем на щеках. Арина поймала ее взгляд и, к шоку Киры, направилась к ней, держа маленькую тарелку с куском праздничного торта.

«С днем рождения, Кира», — сказала она голосом, сочащимся фальшивой сладостью. Торт был прекрасным манговым муссом, украшенным свежими ломтиками фрукта. Манго. Единственное, на что у Киры была смертельная аллергия.

«Арина подумала, что тебе это понравится», — сказал Борис, появившись рядом с ней как по команде. Его улыбка была натянутой, приказ, замаскированный под любезность. — «Она так старалась».

Внутри у Киры все сжалось в тугой, яростный узел. Она посмотрела на невинный фасад Арины, на выжидающее лицо Бориса, и ужасающая мысль поразила ее, холоднее и острее любого предательства до сих пор: он не помнил. Дело было не в том, что он активно пытался ее убить. Было хуже. Он просто забыл. Забыл о панических поездках в больницу, об уколах адреналина, о ночах, которые он проводил, наблюдая за ее дыханием, просто чтобы быть уверенным. Эта жизненно важная информация о ней была перезаписана, стерта, чтобы освободить место для каждого каприза Арины, каждой ее фальшивой судороги, каждой ее просчитанной слезы. Она оттолкнула тарелку. «Нет, спасибо».

«Не будь грубой, Кира», — голос Бориса понизился, в нем появилась жесткость. — «Это просто кусок торта. Не порти настроение и не обижай свою сестру».

Сестру. Это слово было публичным понижением в должности. Лицо Арины театрально скривилось. «О, это моя вина», — захныкала она, слезы навернулись на глаза. — «Я просто хотела сделать что-то приятное для своей старшей сестры. Прости».

Выражение лица Бориса смягчилось, когда он посмотрел на Арину, а затем снова стало жестким, когда он повернулся к Кире. Он взял вилку, отрезал кусок торта и протянул ей. «Ешь», — приказал он тихим, угрожающим голосом.

Время, казалось, остановилось. Кира уставилась на вилку, на яркий оранжевый фрукт. Она вспомнила, как в девятнадцать лет лежала в больничной койке, задыхаясь после того, как случайно съела пирожное с манговым пюре. Она вспомнила Бориса, его бледное от ужаса лицо, он стоял на коленях рядом с ней, в отчаянии хлопая себя по лицу. «Клянусь Богом, Кира», — плакал он, — «я никогда, никогда больше не позволю ничему причинить тебе боль».

Теперь он сам держал яд, его разум был настолько поглощен любовницей, что в нем не осталось места для смертности его жены.

Медленное, холодное спокойствие омыло ее. Она посмотрела ему прямо в глаза, взяла вилку из его руки и спокойно, намеренно съела кусок торта. Она проглотила смертельную сладость, как последнее причастие, приобщение к смерти их любви.

Борис наблюдал за ней, в его глазах мелькнуло удивление, но выражение его лица быстро сменилось удовлетворением. Он победил. Он повернулся к Арине, его голос снова стал мягким. «Видишь? Все в порядке».

Глаза Арины, сияющие триумфом, встретились с глазами Киры через плечо Бориса. Затем она схватилась за живот. «Ох! Судорога», — выдохнула она.

Мгновенно Борис превратился в сплошную заботу. Он подхватил ее на руки, его лицо было маской ужаса за ребенка, которого не существовало. «Я везу тебя в больницу», — объявил он, промчавшись мимо Киры, не удостоив ее и взглядом.

Кира осталась одна в центре бального зала, когда нахлынула первая волна анафилаксии, горло сжалось, по коже распространился огонь. Никто не заметил, как она повернулась и вышла, ее шаги были размеренными и преднамеренными, оставляя позади вечеринку и свою старую жизнь.

Она взяла такси до ближайшей больницы скорой помощи.

«Вы здесь одна, мэм?» — спросила медсестра в приемном покое, ее глаза были полны профессиональной жалости, когда она увидела гневные красные пятна, расцветающие на шее Киры.

«Да», — сказала Кира пустым шепотом. — «Я справлюсь сама».

Из своей отгороженной занавеской палаты, пока врач делал ей укол адреналина, от которого бешено заколотилось сердце, она видела их. Борис привез Арину в ту же больницу, в отдельную палату дальше по коридору. Он суетился вокруг нее, укрывая ее одеялом, его лицо было картиной нежной заботы.

Он погладил Арину по щеке, его большой палец нежно стер несуществующую слезу. «Ни о чем не беспокойся», — пробормотал он, его голос разнесся по тихому коридору. — «Я обо всем позабочусь».

Это было болезненное эхо слов, которые он когда-то говорил ей. Медсестры на этаже шептались, комментируя, какой он преданный, каким любящим партнером он казался.

Кира наблюдала за ними, зритель в жизни, которая должна была быть ее. Теперь она видела его таким, какой он есть на самом деле: человек, который не просто хотел замену, он уже заменил ее. Он не просто забыл свое обещание защищать ее; он сам стал угрозой.

И в этой холодной, стерильной больничной палате Кира поняла, что должна сделать это официально. Она должна исчезнуть. Навсегда.