Неизгладимые шрамы жены

Первой я позвонила Жанне. Моей лучшей подруге. Телефон прозвонил дважды, прежде чем она ответила. Ее веселый голос был мучительным контрастом тишине в моей душе.

— Лена! Что случилось? Только не говори, что ты отменяешь наш завтрашний спа-день. Дима наконец-то выпустил тебя из дома? — поддразнила она.

Я открыла рот, чтобы заговорить, но вырвался лишь сдавленный всхлип.

— Эй, Лен, что не так? Ты в порядке? — голос Жанны стал резким от беспокойства.

— Жанна… — прошептала я, мой голос сорвался. — Мне… мне нужно уехать.

— Что случилось? Это Дима? Этот собственник-засранец что-то натворил?

Я не могла вымолвить ни слова. Предательство было слишком огромным, слишком чудовищным. Казалось, если я произнесу это вслух, оно станет реальным, а я к этому не была готова.

— Проект, — сказала я, выдавливая слова. — Тот, о котором ты мне рассказывала, в Париже. Архитектурный конкурс. Он… он еще открыт?

На другом конце провода повисла тишина.

— Проект фонда Моро? Лена, это контракт на два года. Ты же говорила, что Дима ни за что не отпустит тебя на такой срок.

При упоминании его имени у меня свело желудок.

— Его мнение больше не имеет значения.

— Лен, какого черта происходит?

И я сломалась. История вырвалась из меня потоком обрывочных шепотов и прерывистых вздохов. Парк. Кристина. Мальчик, который назвал его папой. Квартира. Колье. Жестокие, пренебрежительные слова.

Жанна долго молчала, и когда она наконец заговорила, ее голос вибрировал от ярости.

— Этот сукин сын. Этот абсолютный подонок. После всего, что ты для него сделала, для этого брака. Лечение, боль… и он делает это? С ней? С женщиной, которая убила твоего первого ребенка?

Она задыхалась от гнева.

— И ты все еще беременна, Лена! Его ребенком!

Я закрыла глаза, одна рука инстинктивно легла на мой плоский живот. Защитный, инстинктивный жест. Ребенок. Наше чудо. Теперь это казалось лишь жестокой шуткой.

Все эти годы инвазивных процедур, гормональных уколов, от которых мое тело ощущалось как поле боя, сокрушительное разочарование месяц за месяцем. Я делала все это для него. Для нас. Для семьи, которую, как я думала, мы строим.

— Я берусь за эту работу, Жанна, — сказала я на удивление спокойным голосом. — Мне нужно уехать. Сейчас же. Я разберусь здесь. Просто… включи меня в эту команду.

— А ребенок? — тихо спросила она, и вопрос повис в воздухе между нами.

Я не ответила. Я не могла.

Я закончила разговор и пошла, ноги сами несли меня к дому, который больше не казался моим. Я пришла поздно. Дом сиял огнями, что резко контрастировало с тьмой в моем сердце.

Дима сидел на диване в гостиной, обхватив голову руками. Хрустальная пепельница на кофейном столике была переполнена окурками. Он никогда не курил. Только когда испытывал сильный стресс. Обычно это зрелище вызвало бы у меня укол сочувствия. Теперь же это казалось спектаклем.

Горничные на цыпочках ходили вокруг него, на их лицах был страх. В гневе он был страшен.

Когда я вошла в комнату, он резко поднял голову. Истощение в его глазах сменилось волной облегчения, настолько сильной, что ее можно было почти ощутить. Он бросился ко мне, заключив в сильные, удушающие объятия.

— Лена! Боже мой, где ты была? Я с ума сходил. Ты не отвечала на телефон. — Он зарылся лицом в мои волосы, его голос был приглушенным. — Я так волновался.

Его прикосновение ощущалось как насилие. Я оттолкнула его, мое тело напряглось.

Он опустил руки и посмотрел на меня, в его глазах мелькнуло замешательство.

— Что не так, милая?

— Я была у Жанны, — солгала я ровным голосом. — У меня сел телефон.

Кажется, он поверил, и его собственнический инстинкт взял верх.

— Я же говорил тебе всегда держать его заряженным. А если бы что-то случилось?

Раньше он отслеживал мой телефон. Говорил, что для моей безопасности, но я всегда знала, что дело в контроле. Любое отклонение от моего распорядка, любой неотвеченный звонок приводили к шквалу сообщений и напряженной атмосфере дома, пока я не отчитывалась за каждую минуту.

Он, должно быть, принял мое молчание за угрюмость. Выражение его лица смягчилось.

— Прости, я не злюсь. Просто волновался. — Он полез в карман. — У меня есть кое-что, что может тебя подбодрить.

Он достал бархатную коробочку. Не ту, что раньше. Другую. Он открыл ее, и я увидела бриллиантовое колье, другого дизайна, но такое же роскошное, как то, что теперь носила Кристина.

— Это эксклюзив от Van Cleef. Тебе нравится? — спросил он, его глаза были полны того, что я раньше считала обожанием.

Я сжала кулаки, ногти впились в ладони. Лицемерие было захватывающим. Он пытался купить мое прощение за преступление, о котором я даже не должна была знать.

Я ничего не сказала, мое лицо было пустой маской.

Он нахмурился, снова неверно истолковав мое молчание.

— Тебе не нравится? Ничего, я могу купить тебе что-нибудь другое. Все, что захочешь. — Он щелкнул пальцами, подзывая горничную. — Введите его.

Горничная поспешно удалилась и через мгновение вернулась с крошечным, пушистым щенком золотистого ретривера. Он тихонько скулил, его глазки-пуговки с любопытством и страхом оглядывались по сторонам.

Дима взял щенка и осторожно положил мне на руки.

— Помнишь Лучика? Ты так убивалась, когда он умер. Я знаю, у меня аллергия, но я сделал уколы. Я справлюсь. Ради тебя.

Тепло крошечного существа в моих руках было первым настоящим ощущением за последние часы. Слезы навернулись на глаза и потекли по щекам. Лучик был собакой моего детства. Дима его ненавидел, постоянно чихал и жаловался, но терпел ради меня. После смерти Лучика он часами обнимал меня, обещая, что однажды мы заведем другую собаку, когда придет время.

Он был мастером широких жестов, помнил мелочи, которые значили для меня целый мир. И он использовал это знание как оружие, чтобы успокаивать и контролировать меня.

Щенок слизал мои слезы, и с моих губ сорвался всхлип. Этот человек, этот монстр, он так хорошо меня знал. Он точно знал, за какие ниточки дергать.

Он увидел мои слезы, и его лицо расслабилось в торжествующей улыбке. Он думал, что победил. Он думал, что это маленькое, пушистое существо сможет стереть пропасть, разверзшуюся между нами.

Я посмотрела на него, прижимая щенка к себе, и задала вопрос, который кричал в моей голове уже несколько часов.

— Дима… ты все еще меня любишь?

Прежде чем он успел ответить, его телефон, лежавший на кофейном столике, завибрировал. Экран загорелся, и я отчетливо увидела имя.

Кристина.

Слова застряли у меня в горле. Мир поплыл перед глазами.

Лицо Димы напряглось от раздражения. Он взглянул на меня, потом на телефон.

— Это просто работа, милая. Проблема в питерском офисе. — Он наклонился, чтобы поцеловать меня, но я отвернулась.

Он вздохнул с видом мученика.

— Мне нужно идти. Я вернусь, как только смогу.

Он повернулся, чтобы уйти.

Я не сказала ни слова. Я просто смотрела, как он уходит, очередная ложь так легко слетала с его губ.

Когда его рука коснулась дверной ручки, я заговорила, мой голос был холодным и ясным.

— Подожди.

Он обернулся, на его лице мелькнуло нетерпение.

Я подошла к антикварному столу в углу, достала из ящика папку и вернулась к нему. Я протянула ее.

— Тебе нужно это подписать, прежде чем уйти.

Это было соглашение о разводе, которое мой адвокат держал наготове уже много лет — мера предосторожности, на которой настояла Жанна после того, как я впервые заподозрила его в неверности, подозрение, которое он мастерски развеял.

Его имя было наверху, жирными буквами. Дмитрий Кордов. А под ним — мое. Елена Лестева.