Когда любовь умрёт, начнётся месть

Лицо Димы оставалось бесстрастным. Его глаза, когда-то полные любви ко мне, теперь были пугающе спокойными.

«Это в прошлом, Ева. Все кончено».

«Кончено?» — слово вырвалось сдавленным всхлипом. — «Мой сын мертв. Я потеряла три года жизни в клетке. Ничего не кончено».

Комната накренилась. Мое сердце словно сжали в тисках, каждый удар был новым уколом боли. Я пошатнулась, дрожь в конечностях стала неконтролируемой.

На долю секунды я увидела в его глазах проблеск беспокойства. Всего лишь проблеск.

«Ева», — сказал он низким, предостерегающим голосом. Он сделал быстрый шаг ко мне, словно чтобы поймать.

Но тут его телефон зажужжал. Веселый, мультяшный рингтон, которого я никогда раньше не слышала.

Он остановился. Его тело напряглось. Он взглянул на экран, и вся его поза изменилась. Проблеск беспокойства исчез, сменившись усталой родительской мягкостью.

«Я уже еду», — сказал он в телефон, его голос был нежным. — «Да, я куплю его любимое печенье. Не давай ему плакать».

Он повесил трубку. Тишина в комнате была оглушительной.

Я вспомнила, каким он был с Лёвой. Строгим. Требовательным. Однажды Лёва заплакал, прося печенье перед ужином, и Дима отправил его в свою комнату без ужина. Он всегда говорил, что воспитывает характер, делает его сильным.

Но этот новый ребенок, ребенок Карины, получал печенье просто за то, что плакал.

Я вцепилась в спинку стула, чтобы не рухнуть перед ним. Моя гордость — это все, что у меня осталось.

Он помедлил, его взгляд задержался на мне на мгновение, прежде чем он повернулся, чтобы уйти.

«Отдохни. Поговорим завтра».

Он начал выходить из двери, затем остановился. «Код от сигнализации тот же. Я позвоню».

Мой дом? Это все еще мой дом? Мысль была горьким смехом в моем горле.

Он ушел. Входная дверь щелкнула, погрузив дом в еще более глубокие сумерки. Мой мир, когда-то такой яркий, теперь состоял лишь из оттенков серого и черного.

Я не хотела быть в этом доме, но мне больше некуда было идти. И было кое-что, что я должна была найти.

Я поднялась по лестнице, мои ноги были тяжелыми, и вошла в комнату Лёвы.

Она была пуста.

Совершенно пуста. Кровать-машинка исчезла. Книжная полка, полная его любимых сказок, исчезла. Бледно-голубые стены, когда-то покрытые его рисунками динозавров и ракет, были перекрашены в стерильный, безликий белый цвет.

Они стерли его.

«Какой же ты ублюдок, Дима», — прошептала я в пустую комнату. — «Как ты мог быть таким жестоким?»

Мои колени подогнулись. Я сползла по стене, гладкая, новая краска была холодной на моей спине. Дикий, животный звук вырвался из моего горла, крик чистой, неразбавленной агонии.

Я плакала, пока не опустела, пока мое горло не стало саднить, а глаза не опухли. Измученная, я ввалилась в хозяйскую спальню. Нашу спальню.

Крошечная, глупая часть меня надеялась, что он мог сохранить здесь что-то из вещей Лёвы. Любимое одеяло. Одну-единственную, забытую игрушку.

Комната была точно такой же, какой я ее оставила три года назад. Те же тяжелые шторы, та же огромная кровать. Моя одежда все еще висела в шкафу, мои флаконы с духами все еще стояли на туалетном столике.

Почему? Зачем хранить мои вещи, если у него новая семья? Он приводил ее сюда?

Я с дрожащими руками открыла ящик своего ночного столика. Я не знала, что ищу.

И тут я увидела это.

В глубине, за моими старыми дневниками, лежала маленькая, нераспечатанная коробка с бельем. Дорогим. Шелк и кружево. Совсем не в моем стиле. Это был стиль Карины.

В тот же душераздирающий миг я точно поняла, что это было. И я поняла, почему он сохранил мои вещи.

Этот дом не был святыней нашего мертвого брака. Это была их личная игровая площадка. Они приходили сюда, в нашу кровать, в окружении моего призрака, и играли в свои извращенные игры. От одной мысли об этом меня стошнило.

Я побежала в ванную и меня вырвало в унитаз, я давилась, пока не осталась только горькая желчь. Мое тело было слабым, мой дух разбит. Я рухнула на холодный кафельный пол, и мир померк.

Я проснулась от тусклого света рассвета, пробивающегося через окно. Я была в постели. Кто-то перенес меня с пола ванной и уложил.

Дима стоял у окна, глядя на меня сверху вниз. На его лице было выражение, которого я не видела много лет. Оно было мягким. Болезненным. На ужасный миг мне показалось, что я вижу любовь в его глазах.

От этой мысли меня снова захотело стошнить.

Мой голос был хриплым. «Почему ты не выбросил мои вещи?»

Я села, закутываясь в простыни, как в броню.

«Почему ты просто не избавился от меня полностью, Дима? Тебе и Карине было веселее трахаться в моей постели, зная, что я гнию в камере?»

Его лицо ожесточилось. Краткий миг мягкости исчез.

«Значит, ты знаешь», — сказал он. Это не было вопросом.

«Я видела вас. На кладбище. С ней. И с вашим сыном».

Он не отрицал. Он просто стоял там, статуя, высеченная из амбиций и лжи.

«Да, у нас есть ребенок», — сказал он ровным голосом.

Мой мир, который, как я думала, уже был разрушен, рассыпался в еще более мелкую пыль. Каждое воспоминание о его любви, его обещаниях, его сладких нашептываниях превратилось в пепел в моем сознании.

Я думала о том, как он держал меня целую вечность назад, обещая защитить. Я думала о том, как он плакал от радости, когда родился Лёва.

«Почему ты просто не развелся со мной?» — спросила я, мой голос был едва слышен. — «Зачем было подвергать меня всему этому?»

Он стиснул челюсти. «Перспективы грязного развода во время мэрской кампании не очень хороши, Ева. Скорбящий вдовец — гораздо более сочувственная фигура».

Он говорил о Лёве. Как о политическом активе.

«Но когда я получу номинацию», — продолжил он леденяще-рассудительным голосом, — «и выборы будут обеспечены, я разведусь с Кариной. И мы с тобой снова сможем быть вместе».

Я уставилась на него, мой разум пытался осмыслить всю чудовищную наглость его слов. Он держал меня. Как запасной костюм в глубине шкафа. Удобный вариант, к которому можно вернуться, когда его роман с наследницей выполнит свою цель.

Он совсем не изменился. Он все тот же безжалостный мальчишка из трущоб, готовый на все, пожертвовать кем угодно, чтобы получить то, что он хочет.