Молниеносный брак с отцом моей лучшей подруги

Хрустальный бокал в руке Эльзы Золотухиной-Строгановой вот-вот должен был разбиться.

Она чувствовала, как тончайшие трещинки на стекле впиваются в ладонь — идеальное отражение того, что творилось у нее в груди: все сжалось, стало хрупким и готовым взорваться от одного-единственного вздоха.

— Он выглядит счастливым, не правда ли?

Голос раздался слева. Светская львица в изумрудном шелке, одна из тех, кого Эльза знала до того, как империя Золотухиных рухнула, до того, как она стала жалкой подопечной семьи Хованских. Они были не просто ее опекунами, а жесткими попечителями поместья Соломонов — огромного состояния, к которому она не могла прикоснуться до двадцати пяти лет или до замужества. Антон, как главный попечитель, контролировал каждый доллар.

Эльза не ответила. Не смогла. У нее перехватило горло где-то между подачей закусок и тем моментом, когда Антон Хованский вошел в бальный зал под руку с Катериной Чичериной.

Антон выглядел не просто счастливым. Он выглядел победителем.

Он стоял в центре зала, под огромной люстрой, стоившей дороже, чем все обучение Эльзы в колледже. Его рука покоилась на пояснице Катерины, пальцы собственнически растопырились на белой ткани ее платья. Он наклонился, шепча ей на ухо что-то, отчего Катерина запрокинула голову и рассмеялась.

Звук был резким. Он пронзил тяжелую оркестровую музыку и застрял прямо у Эльзы под ребрами.

Это был тот же смех, которым Катерина смеялась, когда издевалась над поношенной обувью Эльзы.

— Прошу прощения, — пробормотал официант, толкнув Эльзу в плечо тяжелым подносом.

Шампанское выплеснулось через край бокала, пропитав лиф ее серого платья. Холодное и липкое.

Официант не извинился. Он бросил на нее взгляд, узнал в ней «благотворительный проект» и, презрительно скривив губы, пошел обслуживать гостей, которые действительно имели значение.

У Эльзы свело живот. Унижение было физической тяжестью, давившей на плечи, пока колени не ослабли. Ей нужен был воздух. Ей нужно было не быть здесь, не смотреть, как парень, державший ключи от ее позолоченной клетки, объявляет о помолвке с девушкой, превратившей эту клетку в сущий ад. Обещание «защитить ее» всегда было ложью. Это было обещание владеть ею.

Она повернулась и, опустив голову, пошла к библиотеке.

В библиотеке было темно, пахло старой бумагой и лимонной полиролью. Это была единственная комната в поместье Хованских, где Эльза когда-либо чувствовала себя в безопасности. Она закрыла за собой тяжелую дубовую дверь и прислонилась лбом к дереву, хватая ртом воздух. Легкие горели.

Дверная ручка повернулась под ее рукой.

Эльза отпрянула, лихорадочно вытирая глаза. Она ждала Антона. Ждала, что он войдет и скажет ей прекратить устраивать сцены, улыбаться на камеры, быть благодарной за крышу над головой.

Но фигура, заполнившая дверной проем, принадлежала не Антону.

Это была целая стена, а не человек, в черном смокинге, который, казалось, поглощал тусклый свет комнаты. Он был выше Антона, шире в плечах, и от него исходило такое спокойствие, что воздух в библиотеке, казалось, похолодел на десять градусов.

Данила Строганов.

У Эльзы перехватило дыхание. Почему он здесь? Генеральный директор «Строганов Индастриз», самый влиятельный человек в городе, не прятался по библиотекам. Он даже не смотрел на таких, как Эльза.

Он стоял, все еще держа руку на латунной ручке, и его темные глаза изучали ее лицо. Он заметил пятно от шампанского на ее платье, красные пятна на щеках, то, как сильно дрожали ее руки, отчего хрустальный бокал дребезжал.

На секунду стоическая маска, которую он носил — та, что делала его похожим на статую, высеченную из гранита, — треснула. На его челюсти дернулся мускул.

Он вошел внутрь и закрыл дверь, отсекая шум вечеринки.

Он полез во внутренний карман пиджака и достал носовой платок. Белый шелк, сложенный в идеальный квадрат. Он молча протянул его ей.

Эльза уставилась на платок.

— Я... я в порядке.

— Вы не в порядке, — сказал Данила. Его голос был низким рокотом, вибрирующим в тихой комнате. — Возьмите.

Эльза протянула руку. Ее пальцы коснулись его ладони, когда она брала шелк. Между ними проскочил резкий и неожиданный разряд статического электричества. Она вздрогнула, но он не шелохнулся.

Платок пах сандалом и чем-то чистым, как дождь на асфальте. Он пах дорого. Он пах стабильностью.

Из коридора сквозь толстое дерево двери донесся голос Антона. Он произносил тост.

— ...за мою прекрасную невесту, Катерину...

Эти слова были подобны физическому удару под колени Эльзы. Ноги подкосились.

Она не упала на пол.

Данила двинулся с быстротой, невозможной для человека его габаритов. В одно мгновение он стоял в метре от нее, а в следующее — его рука уже обвила ее талию, подхватив ее.

Его хватка была крепкой. Надежной. Он без усилий удержал ее, его рука была как стальной прут у ее позвоночника.

Эльза подняла глаза. Взгляд затуманился от слез, черты его лица расплывались, но она видела напряженность в его глазах. Он смотрел на нее не с жалостью. Он смотрел на нее с пугающей сосредоточенностью.

— Увези меня отсюда, — прошептала она.

Слова сорвались с ее губ прежде, чем она успела их остановить. Это была отчаянная мольба, рожденная разбитым сердцем и внезапным, всепоглощающим инстинктом, подсказывающим, что этот человек — единственный в комнате, кто не пытался ее раздавить.

Данила замер. Его глаза потемнели, из карих превратившись в почти черные. Он посмотрел на нее сверху вниз, оценивая вес ее просьбы, просчитывая цену.

— Если мы уйдем, пути назад не будет, Эльза, — предупредил он. Его голос был низким, с хрипотцой. — Если ты выйдешь за эту дверь со мной, ты больше не вернешься в этот дом.

Эльза отчаянно закивала. Слезы уже лились ручьем, оставляя горячие дорожки на ее холодной коже.

— Пожалуйста. Просто забери меня отсюда.

Данила не колебался. Он перехватил ее и повел к выходу для прислуги, скрытому за гобеленом. Он прикрыл ее своим телом от камер видеонаблюдения, заслонив ее от обзора своими широкими плечами.

Ночной воздух снаружи был колючим. У обочины на холостом ходу стоял элегантный матово-черный «Майбах», похожий на хищника, затаившегося в тени.

Данила открыл тяжелую дверь и помог ей сесть. Салон пах кожей и уединением. Он захлопнул дверь, и наступила абсолютная тишина. Музыка, смех, голос Антона — все исчезло.

Эльза откинулась на сиденье. В центральной консоли стоял хрустальный графин. Не раздумывая, она налила янтарную жидкость в стакан и выпила залпом.

Обжигало. Обжигало до самого пустого желудка, зажигая кровь.

Данила сел за руль. Он не смотрел на нее. Он так сильно сжал руль, что костяшки его пальцев побелели.

— Куда мы едем? — спросила она, ее голос слегка заплетался, так как алкоголь ударил по организму с силой грузовика.

— Ко мне, — сказал Данила.

Машина тронулась. Огни города расплывались в неоновые полосы. У Эльзы кружилась голова, она чувствовала себя потерянной. Алкоголь смешивался с адреналином и горем, создавая в ее мозгу ядовитый коктейль.

Она посмотрела на профиль Данилы. Он был отцом Азалии. Он был из «старых денег». Он был властью.

— Мне нужен щит, — пробормотала она, слова сами срывались с губ. — Мне нужна стена, на которую он не сможет взобраться.

Данила взглянул на нее в зеркало заднего вида. Выражение его лица было непроницаемым.

Они подъехали к зданию, пронзающему небосвод. Поездка в лифте была смазанным пятном из-за укачивания. Когда двери открылись в пентхаус, Эльза споткнулась.

Данила снова был рядом, поддерживая ее. Его руки на ее плечах казались горячими сквозь тонкую ткань платья.

Она посмотрела на него. В резком свете фойе он не выглядел спасителем. Он выглядел опасным.

— Женись на мне, — выпалила она.

Последовавшая тишина была оглушительной.

Да, это говорил алкоголь, но это был также отчаянный, просчитанный ход. Выйти замуж за Антона было пожизненным приговором. Но выйти замуж за кого-то другого... это была лазейка в завещании ее отца. Это был ее единственный путь к спасению. Это был инстинкт выживания раненого зверя, пытающегося найти в лесу того единственного хищника, который мог бы убить волка, вцепившегося ему в горло.

Данила застыл. Воздух в пентхаусе наэлектризовался, заряженный напряжением, от которого волосы на руках Эльзы встали дыбом.

Он не рассмеялся. Он не сказал ей, что она пьяна.

Он подошел к настенному сейфу, спрятанному за картиной. Он набрал код, и звуковые сигналы громко раздались в тихой комнате. Он достал документ и тяжелую перьевую ручку.

Он вернулся к ней и положил бумагу на мраморный консольный столик.

— Подпиши, — приказал он. Его голос был тихим, но в нем звучала тяжесть судейского молотка, ударяющего по подставке.

Эльза моргнула, пытаясь сфокусироваться на бумаге. Слова расплывались. Она разглядела «Брак» и «Соглашение».

Ее не волновали детали. Она просто хотела, чтобы Антон знал, что она ушла. Она хотела сжечь мост так основательно, чтобы никогда больше не смочь его перейти.

Она схватила ручку. Ее подпись была неряшливой, рваной каракулей на нижней строке.

— Готово, — прошептала она.

Ручка выскользнула из ее пальцев и со стуком упала на мрамор. Комната накренилась.

Последнее, что она почувствовала, — это как Данила снова подхватил ее, поднимая на руки, пока тьма не поглотила ее целиком.