Слишком поздно для сожалений: Триумф брошенной любовницы

От лица Алевтины Власовой:

Проблеск надежды, рожденный сообщением от Дениса, теперь казался жестокой шуткой. Я брела по мягкому ковру к его кабинету, и с каждым шагом театральные рыдания Екатерины становились все громче. Я замерла у приоткрытой двери, моя рука зависла над холодной металлической ручкой.

— Это так несправедливо, Денис! — причитала Екатерина, ее голос был густым от фальшивых слез. — Все смотрят на меня так, будто я этого не заслужила. Будто Алевтина намного лучше меня!

— Тш-ш, тш-ш, все в порядке, милая, — успокаивал ее Денис, его голос был низким, утешающим рокотом. — Не слушай их. Ты это заслужила. Ты это знаешь. И я это знаю.

У меня сжался желудок. Я представила, как он гладит ее по волосам, обнимая. Те же успокаивающие слова, то же нежное прикосновение, которое он бесчисленное количество раз дарил мне после особенно жестокого заседания совета директоров или когда я переживала из-за проекта. «Ты потрясающая, Алевтина. Не позволяй никому говорить тебе обратное».

Сколько раз я плакала у него на плече, измученная и подавленная после того, как меня подсиживал коллега-мужчина или не принимал всерьез клиент? И сколько раз он просто слушал, кивал и отделывался пустыми банальностями? Ни разу он по-настоящему не защитил меня. Ни разу не заступился. Он просто позволял мне нести этот груз, а затем скармливал подслащенную ложь, чтобы держать меня в узде.

Осознание накрыло меня с силой приливной волны. Ему никогда не было до меня дела. Никогда. Ни до моих чувств, ни до моих трудностей, ни до моей боли. Я была лишь ресурсом, которым нужно управлять, проблемой, которую нужно решить с минимальными усилиями.

В груди расцвела гулкая, звенящая пустота. Я толкнула дверь, и звук показался неестественно громким в внезапно наступившей тишине. Рука Дениса, которая явно лежала на плечах Екатерины, мгновенно упала. Екатерина, с покрасневшим лицом, но с мгновенно ставшими расчетливыми глазами, картинно всхлипнула.

Взгляд Дениса стал жестким, на его красивых чертах промелькнуло раздражение.

— Алевтина. Что тебе нужно? — его тон был холодным, обвиняющим.

Он был раздосадован тем, что я прервала его маленький спектакль.

— Я… я просто зашла проведать, — пробормотала я, мой голос был едва слышен, боевой дух внезапно покинул меня.

— Проведать? Или ты здесь, чтобы жаловаться на заслуженное повышение Екатерины? — рявкнул он, сверкнув глазами. — Потому что, откровенно говоря, Алевтина, твоя ревность становится непрофессиональной. Екатерина много работала — усерднее, чем ты думаешь, — и она это заслужила.

У меня отвисла челюсть. Усерднее, чем я думаю? Он активно занимался газлайтингом, обвиняя меня в том, чего я уже даже не чувствовала, особенно после того, как услышала его истинную оценку наших «отношений».

— Я не… — начала я, но он меня перебил.

— Нет, знаешь что? Забудь. Екатерина расстроена. И, честно говоря, твое поведение не помогает. Я думаю, ты должна перед ней извиниться. — Его глаза бросали мне вызов.

В моей голове пронеслись все те разы, когда я защищала его сомнительные решения, все те разы, когда я оправдывала его поведение, убеждая себя, что он просто «амбициозен» или «находится под давлением». Как же жалко. Какой же слепой я была.

Кислый привкус ненависти к себе наполнил мой рот. У меня не осталось сил бороться. Не осталось слов. Только глубокая, ноющая усталость.

Я сделала глубокий вдох, подавляя горячий, горький ком в горле. Вот оно. Последнее унижение. Последний клочок моего достоинства будет сорван здесь, в этом кабинете, на глазах у человека, который меня любил — или притворялся, что любит, — и женщины, которая теперь пожинает плоды его обмана.

Я повернулась к Екатерине, чувствуя странную отстраненность, словно наблюдая за собой со стороны.

— Екатерина, — начала я, мой голос был ровным, лишенным всяких эмоций. — Я прошу прощения. Я… прошу прощения, если мое присутствие причинило вам беспокойство.

Затем я поклонилась — резким, почти роботизированным движением. Казалось, мой позвоночник сделан из стекла и вот-вот разобьется. Я застыла в поклоне, ожидая какого-то ответа, какого-то знака облегчения со стороны Екатерины. Тишина растянулась, густая и удушающая.

Затем внезапная, жгучая боль пронзила мою поясницу. Рука Дениса, твердая и непреклонная, надавила мне на крестец, пригибая меня, заставляя склониться в еще более низком, рабском поклоне.

— Больше уважения, Алевтина, — прошептал он мне на ухо, его дыхание было горячим на моей коже. — Покажи ей, что ты серьезно. Теперь она твой директор.

Боль взорвалась. Это было не просто острое давление; это было пронзительное воспоминание. Много лет назад, во время мероприятия для клиентов, ворвался недовольный бывший сотрудник, размахивая разбитой бутылкой. Денис стоял прямо передо мной. Я инстинктивно оттолкнула его в сторону, приняв на себя основной удар о тяжелый мраморный стол. Моя поясница взвыла от боли. Он тогда без умолку извинялся, выхаживал меня и обещал всегда защищать. «Ты спасла мне жизнь, Алевтина. Я никогда этого не забуду».

Он забыл. Или, возможно, ему никогда и не было дела.

Теперь старая травма вспыхнула с новой силой, огонь распространялся по моим мышцам. Ноги грозили подкоситься.

— Ох, Алевтина, дорогая, ты в порядке? — приторно-сладкий голос Екатерины вернул меня в реальность. Она подошла ближе, ее глаза блестели от злорадного удовлетворения. — Ты выглядишь немного… напряженной.

Рука Дениса оставалась приклеенной к моей спине еще одну мучительную секунду, а затем он резко отпустил меня. Я пошатнулась, схватившись за бок, перед глазами все поплыло. Его взгляд встретился с моим — странная смесь чего-то похожего на беспокойство, но в основном — леденящая пустота.

Я сдержала крик боли, медленно выпрямилась и, не говоря ни слова, развернулась и вышла из кабинета. Каждый шаг был агонией, физической и эмоциональной. Я чувствовала на спине взгляд Дениса, но не обернулась.

Мне удалось добраться до своего рабочего места и рухнуть в кресло. Тогда и хлынули слезы, горячие и жгучие, но беззвучные. Они были не по Денису. Они были по той наивной, полной надежд женщине, которой я была, женщине, которая верила в любовь и верность, женщине, которая пожертвовала всем ради ничего.

Все было действительно кончено.

Мои пальцы, все еще дрожа, напечатали два слова: «Григорий Аксенов». Я распечатала документ, подошла к его рабочему месту и молча протянула ему свое заявление об увольнении.