Его тайный сын, её публичный позор

Меня звали Алина Воронцова. Я была ординатором, наконец-то воссоединившаяся с богатой семьей, от которой меня отлучили в детстве. У меня были любящие родители и красивый, успешный жених. Я была в безопасности. Меня любили. Это была идеальная, хрупкая ложь.

Ложь разлетелась вдребезги в один из вторников, когда я обнаружила, что мой жених, Игорь, был не на заседании совета директоров, а в огромном особняке с Кирой Решетниковой — женщиной, которая, как мне сказали, пять лет назад слетела с катушек после попытки меня подставить.

Она не была опозорена. Она сияла, держа на руках маленького мальчика, Лёву, который смеялся на руках у Игоря.

Я подслушала их разговор: Лёва был их сыном, а я — всего лишь «пустым местом», временным вариантом, пока Игорь не перестанет нуждаться в связях моей семьи. Мои родители, Воронцовы, были в курсе. Они финансировали роскошную жизнь Киры и их тайную семью.

Вся моя реальность — любящие родители, преданный жених, безопасность, которую я, как мне казалось, обрела, — была тщательно продуманной сценой, а я была дурой, играющей главную роль. И последним ударом стала небрежная ложь в сообщении от Игоря: «Только что вышел с совещания. Ужасно устал. Скучаю. Увидимся дома», — написанная, пока он стоял рядом со своей настоящей семьей.

Они считали меня жалкой. Они считали меня дурой. Скоро им предстояло узнать, как же жестоко они ошибались.

Глава 1

Пять лет. Именно столько, по их словам, Кира Решетникова отсутствовала в нашей жизни. Пять лет с тех пор, как у нее случился предполагаемый нервный срыв после попытки обвинить меня в утечке корпоративных секретов — шаг, который едва не уничтожил мою медицинскую карьеру. Мой жених, Игорь Соколов, и мои родители, Воронцовы, уверяли меня, что ее отправили на лечение, опозоренную и навсегда удаленную из нашей жизни.

Я им верила. Я была Алина Воронцова, врач-ординатор, наконец-то воссоединившаяся с богатой семьей, от которой меня отлучили в детстве. У меня были любящие родители и красивый, успешный жених. Я была в безопасности. Меня любили. Это была идеальная, хрупкая ложь.

Ложь разлетелась вдребезги во вторник.

Игорь должен был быть на заседании совета директоров. Он написал мне: «Думаю о тебе. Ночь будет долгой. Не жди меня».

Но я хотела сделать ему сюрприз. Я только что закончила изнурительную 36-часовую смену в больнице и поехала к его офисному зданию, «Соколов БиоМед», с его любимой едой навынос. Охранник в холле вежливо улыбнулся мне: «Игорь Романович уехал около часа назад, Алина Дмитриевна».

Ледяной комок сжал желудок. Я позвонила ему на мобильный. Один гудок, потом автоответчик. Я попробовала отследить его машину — функцией, которой пользовалась всего раз, когда он потерял ее на огромной парковке. Светящаяся точка на экране моего телефона была совсем не на его обычном маршруте. Она двигалась в сторону элитного коттеджного поселка на другом конце города, о котором я никогда даже не слышала.

Я ехала, крепко сжимая руль. Ледяной комок в животе рос, сжимаясь с каждым километром. Адрес привел меня к огромному современному особняку, сияющему огнями, из которого в ухоженные сады лилась музыка. Похоже на вечеринку.

Я припарковалась дальше по улице и пошла к дому. Сквозь панорамные окна я увидела сцену, которая не укладывалась в голове. А потом я увидела его. Моего жениха, Игоря. Он был не в костюме. Он был в повседневной одежде, с расслабленной улыбкой на лице.

Он держал на плечах маленького мальчика, лет четырех или пяти. Мальчик хихикал, его маленькие ручки запутались в темных волосах Игоря.

А потом я увидела женщину, стоявшую рядом с ними, ее рука лежала на руке Игоря.

Кира Решетникова.

Она не была опозорена. Она не была в лечебнице. Она сияла, одетая в шелковое платье, и выглядела как счастливая мать и партнерша. Она засмеялась — звук, который я вспомнила с содроганием, — и наклонилась, чтобы поцеловать Игоря в щеку. Он повернул голову и поцеловал ее в ответ — знакомый, любящий жест, который он использовал со мной всего лишь этим утром.

У меня перехватило дыхание. Мир накренился. Я отшатнулась в тень большого дуба, мое тело дрожало.

Сквозь приоткрытую дверь патио я слышала их голоса.

— Лёва так вырос, — сказала Кира, ее голос сочился довольством. — С каждым днем он все больше похож на тебя.

— У него мамино обаяние, — ответил Игорь, его голос был полон тепла, которого, как я теперь поняла, я никогда по-настоящему не получала. Он снял мальчика, Лёву, с плеч и поставил на землю.

— Ты уверен, что Алина ничего не подозревает? — спросила Кира, ее тон слегка изменился. — Пять лет — это долго, чтобы все это скрывать.

— Она ни о чем не догадывается, — сказал Игорь, его голос был пронизан небрежной жестокостью, от которой у меня перехватило дыхание. — Она так благодарна за то, что у нее есть семья, что поверит всему, что мы ей скажем. Это даже грустно.

— Бедная, жалкая Алина, — усмехнулась Кира. — Все еще думает, что ты на ней женишься. Все еще думает, что мамочка и папочка Воронцовы любят свою настоящую дочь больше, чем меня.

Игорь рассмеялся. Это был неприятный смех.

— Они чувствуют себя виноватыми. Вот и все. Они знают, что обязаны тебе. Мы все обязаны. Этот дом, эта жизнь… это меньшее, что мы могли сделать, чтобы загладить то, через что ты «прошла».

Он произнес «прошла» так, будто показывал кавычки в воздухе. Вся история с ее срывом была спектаклем. Ложью, в которой они все участвовали.

Меня накрыла волна тошноты. Мои родители. Они тоже были в этом замешаны. Деньги на эту роскошную жизнь, на эту тайную семью, шли от них. Из состояния Воронцовых, которое должно было быть моим.

Вся моя реальность — любящие родители, преданный жених, безопасность, которую я, как мне казалось, наконец-то обрела после детства в детском доме, — была тщательно продуманной сценой. А я была дурой, играющей главную роль, не подозревая, что остальные актеры смеются надо мной за кулисами.

Я медленно попятилась, мои движения были скованными. Я села в машину, мое тело дрожало так сильно, что я едва могла повернуть ключ в зажигании. Телефон на коленях завибрировал. Это было сообщение от Игоря.

«Только что вышел с совещания. Ужасно устал. Скучаю. Увидимся дома».

Эта небрежная ложь, напечатанная, пока он стоял рядом со своей настоящей семьей, стала последним ударом. Мир не просто накренился, он рассыпался в прах вокруг меня.

Я уехала, но не в нашу общую квартиру, а навстречу будущему, которое они не могли контролировать. Горе было физической тяжестью, давившей на грудь. Но под ним начал разгораться крошечный, твердый уголек решимости.

Они считали меня жалкой. Они считали меня дурой.

Скоро им предстояло узнать, как же жестоко они ошибались.