Окончательная месть бывшей жены

Ярослав смотрел на меня, его лицо было маской растерянности и предательства, пока его родители суетились вокруг торжествующей Лины.

Я отвернулась от него и ушла.

Воронцовы уехали, забрав с собой Лину. Прежде чем сесть в их роскошную машину, она бросила на меня взгляд через плечо. Это был чистый яд, молчаливое обещание будущих неприятностей. Это была не просто победа, это было обладание. Она не просто победила, она отняла у меня что-то.

Ярослав задержался, застыв в дверях. Он выглядел потерянным.

Думаю, в тот момент он увидел правду. Он увидел самодовольную улыбку Лины, когда она усаживалась на кожаное сиденье, её фальшивая травма была забыта. Он увидел проблеск злобы в её глазах. Он, должно быть, почувствовал, как холодный ужас подкрадывается к его сердцу, шёпот колоссальной ошибки, которую он совершил в нашей прошлой жизни и совершал снова.

Его глаза встретились с моими, отчаянная, безмолвная мольба о помощи. О понимании.

Я дала ему посмотреть на пустую стену. Я просто повернулась и вернулась в серое, безнадёжное здание.

«Ева!» — крикнул он, его голос сорвался.

Я не остановилась.

«Ты... ты такая же, как я?» — спросил он, его голос стал тише, полный ужасного благоговения. «Ты помнишь?»

Я замерла, но не обернулась. Его вопрос повис в воздухе, тайна, которая связывала нас вместе, цепь, которую я была полна решимости разорвать.

Я ушла, не ответив.

«Прости, Ева», — крикнул он мне вслед, его голос был густым от чувства вины. «Она просто... она через многое прошла. Она не со зла». Старые, избитые оправдания. «Я вытащу тебя отсюда. Клянусь. Просто дай мне несколько дней!»

Несколько дней. Горькая улыбка тронула мои губы. В прошлый раз, когда он это сказал, ему понадобилось двадцать лет, чтобы вернуться, и то только для того, чтобы пустить себе пулю в лоб.

Когда тяжёлая дверь приюта закрылась, я позволила себе маленькую, холодную улыбку. В этот раз я не ждала спасителя.

Отношение Галины Петровны ко мне испортилось в ту же секунду, как машина Воронцовых скрылась за поворотом. Мои порции за ужином уменьшились. Мне поручали самую грязную работу, я чистила туалеты зубной щёткой, пока другие дети смотрели.

Дни превратились в неделю. От Ярослава ни слова. Конечно. У Лины, вероятно, был «кошмар» или «её знобило», и он был слишком занят, играя в героя, чтобы вспомнить о девушке, которую он оставил в аду.

Отлично. Я спасу себя сама.

Я знала, что Галина Петровна ворует из пожертвований приюта. В моей первой жизни понадобились годы, чтобы её поймали. У меня не было этих лет.

Во время ночных уборок я пробралась в её кабинет. Под предлогом вытирания пыли я нашла её бухгалтерскую книгу с поддельными цифрами и спрятанную в вентиляции пачку денег. Я использовала контрабандный мобильник другого ребёнка, развалюху с треснувшим экраном, и сфотографировала всё.

Затем я позвонила репортёру, которого помнила из прошлой жизни, молодому и голодному журналисту, который ухватится за такую историю.

Ценой моей свободы стал сломанный локоть. Галина Петровна застала меня за звонком. Она впала в ярость, схватила меня за руку и выкручивала её, пока я не услышала омерзительный хруст. Боль была ослепляющей, но, лёжа на полу и баюкая бесполезную конечность, я улыбалась. Дело было сделано.

Два часа спустя приют 7 наводнили полицейские машины и фургоны новостей. Пока они выволакивали кричащую Галину Петровну в наручниках, группа старших мальчишек зажала меня во дворе.

«Сука!» — прорычал один из них. «Ты всё испортила!»

Я не удивилась. Это были её сыновья. Она записала их как сирот, чтобы получать больше финансирования, и они жили здесь привилегированной жизнью, издеваясь над другими детьми. Это они толкнули Лину.

Они окружили меня, сжав кулаки. Я прикрыла голову здоровой рукой, готовясь к удару.

Главарь, здоровенный парень по имени Вадим, поднял острый камень. «Это за мою маму», — сплюнул он.

Он бросился на меня.

Внезапно в него врезалась чья-то фигура, отбросив его в сторону.

Это был Ярослав.

Он встал надо мной, прикрывая меня своим телом, когда камень опустился, ударив его по голове сбоку.

Он пошатнулся, кровь хлынула из раны над виском, но он не упал. Он просто повернулся ко мне, и в его окровавленных глазах был дикий, торжествующий взгляд. «Я же говорил, Ева», — выдохнул он. «Я же говорил, что спасу тебя».