Жена, которую он бросил тонуть

Александра Орлова:

Я быстро отдернула телефон, сердце колотилось в груди. Взгляд Кристиана, острый и вопросительный, впился в меня. Он сделал шаг ближе, его рука все еще была протянута.

— Ничего, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. Мне нужно было отвлечь его, и быстро. Я взглянула на дверь кабинета. — Послушай, — пробормотала я с такой интонацией, что он повернул голову в сторону коридора, — Жизель.

Его внимание мгновенно переключилось с моего телефона на дверной проем, его поза изменилась, все чувства были начеку. В этот момент появилась Жизель, закутанная в шелковый халат, ее волосы были нарочито растрепаны. Ее глаза были широко раскрыты и полны непролитых слез.

— Кристиан, — прохныкала она едва слышным шепотом. — У меня болит голова. И нога… так сильно ноет. — Она тяжело оперлась на дверной косяк, изображая, что шатается.

Кристиан мгновенно оказался рядом с ней, его прежние подозрения в мой адрес были полностью забыты.

— Что случилось, дорогая? Ты в порядке? — Его голос, такой часто холодный и властный, теперь был полон нежной заботы. Он обнял ее, поддерживая ее хрупкую фигуру.

Я смотрела на это с горечью во рту. Так вот почему он часто был «недоступен», почему иногда исчезал на несколько дней без единого слова. Он играл роль вечно защищающего рыцаря для Жизели, дамы в беде. Осознание этого тупым ударом отозвалось в моей груди. Он проводил ночи, успокаивая ее воображаемые боли, в то время как я…

Мои мысли вернулись к одной ночи много лет назад. Проливной дождь. Я позвонила ему, мой голос дрожал. «Кристиан, ты мне нужен. Я ранена». Я истекала кровью, одна, в кювете на обочине дороги после проваленной операции по обеспечению безопасности. Его голос был резок. «Александра, я занят. Разберись сама. Ты сильная». Я пролежала там несколько часов, промокшая и страдающая от боли, пока один из моих людей не нашел меня.

И еще дальше, в самую ужасную ночь моей жизни. Ночь, когда я потеряла нашего ребенка. Я спешила на место, где было инсценировано похищение, чтобы заманить в ловушку одного из его конкурентов. Тогда я была беременна, тайная радость, которой я еще не поделилась с ним. Боль ударила меня, как физический удар, жгучая и внезапная. Я позвонила ему, задыхаясь. «Кристиан, я… что-то не так. Мне нужно в больницу». Он был тогда с Жизелью, утешая ее после какой-то мелкой светской обиды. «Александра, ты знаешь, насколько важна эта операция. Не драматизируй. Мне нужно, чтобы ты сосредоточилась». На следующий день я очнулась в стерильной белой палате, нашего ребенка больше не было. Он даже не заметил моего отсутствия до гораздо более позднего времени. А я, избитая и с разбитым сердцем, так и не сказала ему. Какой был смысл? Ему было бы все равно тогда, и уж точно все равно сейчас.

Меня охватило извращенное чувство облегчения. Слава богу, я никогда не говорила ему о ребенке. Это было бы лишь еще одним оружием, которым он мог бы пренебречь, еще одной частью моей уязвимости, которую он мог бы использовать.

Вид нежных прикосновений Кристиана к Жизели, его шепотом произносимые утешения, были выше моих сил. У меня скрутило живот. Мне нужно было уйти. Я повернулась, чтобы уйти, но не успела сделать и шага, как Жизель театрально ахнула.

— О, нет! — вскрикнула она с паникой в голосе. Она споткнулась, ее ноги подкосились. С драматическим жестом она рухнула на пол прямо передо мной, схватившись за колено. — Моя нога! Кристиан, моя нога!

Кристиан, с лицом, искаженным первобытной яростью, с жестокой силой оттолкнул меня в сторону. Мое раненое плечо взвыло от протеста, свежая, жгучая боль пронзила швы. Я ахнула, падая на колени, когда рана разошлась, и теплая кровь снова пропитала мое платье.

— Александра! — взревел Кристиан, его глаза горели опасным огнем. — Что ты наделала?! Как ты смеешь ее трогать?! — Он даже не удостоил меня взглядом, все его внимание было сосредоточено на Жизели, которая теперь драматично рыдала.

— Я ее не трогала, — выдавила я, мой голос был хриплым от боли и негодования. — Она упала нарочно! Проверь камеры наблюдения, Кристиан!

Жизель, все еще на полу, умудрилась слабо, приторно улыбнуться сквозь слезы.

— О, Кристиан, все в порядке. Александра, наверное, не хотела. Она просто… расстроена. — Ее слова, пропитанные фальшивым великодушием, вонзили нож еще глубже.

— Расстроена?! — Голос Кристиана был резким. — Ты думаешь, пнуть ее ногой — это значит быть «расстроенной», Жизель? — Он снова обратил свой пылающий взгляд на меня. — Я видел, что ты сделала, Александра. Не отрицай.

Мои плечи опустились. Усталость была ошеломляющей. Какой смысл? Он никогда мне не поверит. Он уже все решил. Я посмотрела на темное пятно, расплывающееся на моем платье, суровое напоминание о его безразличии.

Затем он подхватил Жизель на руки, неся ее, как будто она была сделана из тончайшего стекла. Проходя мимо меня, все еще стоявшей на коленях, его глаза встретились с моими. Они были холодными, твердыми и абсолютно лишенными чего-либо, напоминающего мужчину, которого я когда-то любила.

— Даже не думай уходить из этого дома, Александра, — прорычал он низким, опасным шепотом. — Пока я не разрешу. Я с тобой еще не закончил.

Звук их шагов затих в коридоре, оставив меня одну в роскошном, пустом кабинете. Боль в плече теперь была тупым ревом, но боль в груди была гораздо хуже.

— Госпожа Орлова! — Вбежала миссис Габле, добрая экономка, ее лицо было искажено беспокойством. — Ваше плечо! У вас снова кровь! Нам нужно в больницу!

В этот момент зазвонил мой телефон. Я нащупала его, пальцы не слушались от боли. Это был скрытый номер. Я ответила, и мое сердце сжалось еще сильнее.

— Госпожа Орлова, это насчет вашего отца. Врачи говорят, его состояние… нестабильно. Он просит вас приехать. — Бесстрастный голос на другом конце провода сообщил новость с леденящей отстраненностью.

Мой отец. Человек, который продал меня, метафорически и почти буквально, Кристиану. Человек, который был источником стольких моих детских травм. Как раз тогда, когда я думала, что хуже быть не может.

— Я буду, — сказала я ровным голосом. Мои планы побега, планы на Андрея, придется отложить.

Поездка в санаторий была размытым пятном боли и кипящей ярости. Стерильные белые стены его палаты отражали холод моего сердца. Он лежал там, бледная, иссохшая тень человека, который когда-то внушал мне ужас.

— Александра, — прохрипел он, его глаза приоткрылись. — Ты приехала. — Манипулятивная слеза скатилась по его щеке. — Моя дочь. Моя единственная семья.

— Не надо, — отрезала я без тени тепла в голосе. — Не притворяйся, отец. Тебе никогда не было дела.

— Но было! Мне всегда было дело! — настаивал он, протягивая дрожащую руку. — Твоя мать… она бы хотела, чтобы мы были семьей.

— Не смей произносить ее имя, — прошипела я, мое тело задрожало от внезапного, яростного гнева. — Ты не заслуживаешь говорить о ней.

Он выглядел испуганным, затем его глаза сузились.

— Ты такая же, как она. Упрямая. Неблагодарная. — Он бросился вперед с удивительной силой для своего хрупкого тела. Мои глаза расширились от шока, когда в его руке блеснул металл. Маленький, изящный нож для писем. Он дико замахнулся им, отчаянная, жалкая атака.

Я среагировала инстинктивно, годы тренировок дали о себе знать. Я отбила его руку, но острое лезвие все же полоснуло по моему запястью, свежая линия боли присоединилась к пульсирующей боли в плече.

— Держите его! — крикнула я, когда вбежали санитары и с отработанной сноровкой усмирили его. Медсестра быстро ввела ему успокоительное, и он обмяк на кровати, его глаза закатились.

С моей руки на безупречно белый пол капала кровь. Порез был неглубоким, но шок от его предательства, от его отчаянной попытки причинить мне вред, потряс меня до глубины души. Санитар, увидев мою дрожащую руку, принял это за страх.

— Вы в порядке, госпожа Орлова? Он вас не сильно ранил?

Мой взгляд упал на пол, где лежал нож для писем. Он был серебряным, с искусной резьбой. Я видела его раньше. На столе у Кристиана. Это был подарок от меня, много лет назад, знак моей глупой привязанности. Подарок, который я сделала ему.

Пустой смех вырвался у меня. Самые близкие люди. Они всегда знают, как причинить боль сильнее всего.